Б. Пастернак
* * *
Я понял: все живо.
Векам не пропасть,
И жизнь без наживы —
Завидная часть.
Спасибо, спасибо
Трем тысячам лет,
В трудах без разгиба
Оставившим свет.
Спасибо предтечам,
Спасибо вождям.
Не тем же, так нечем
Отплачивать нам.
И мы по жилищам
Пройдем с фонарем,
И тоже поищем
И тоже умрем.
И новые годы,
Покинув ангар,
Рванутся под своды
Январских фанфар.
И вечно, обвалом
Врываясь извне,
Великое в малом
Отдастся во мне.
И смех у завалин,
И мысль от сохи,
И Ленин, и Сталин,
И эти стихи.
Железо и порох
Заглядов вперед,
И звезды, которых
Износ не берет.
О. Мандельштам
ОДА
Когда б я уголь взял для высшей похвалы —
для радости рисунка непреложной,
я б воздух расчертил на хитрые углы
и осторожно и тревожно.
Чтоб настоящее в чертах отозвалось,
в искусстве с дерзостью гранича,
я б рассказал о том, кто сдвинул ось,
ста сорока народов чтя обычай.
Я б поднял брови малый уголок,
и поднял вновь, и разрешил иначе:
знать, Прометей раздул свой уголек, —
гляди, Эсхил, как я, рисуя, плачу!
Я б в несколько гремучих линий взял
все моложавое его тысячелетье
и мужество улыбкою связал
и развязал в ненапряженном свете.
И в дружбе мудрых глаз найду для близнеца,
какого, не скажу, то выраженье, близясь
к которому, к нему, — вдруг узнаешь отца
и задыхаешься, почуяв мира близость.
И я хочу благодарить холмы,
что эту кость и эту кисть развили:
он родился в горах и горечь знал тюрьмы.
Хочу назвать его — не Сталин — Джугашвили!
Художник, береги и охраняй бойца:
в рост окружи его сырым и синим бором
вниманья влажного. Не огорчи отца
недобрым образом иль мыслей недобором.
Художник, помоги тому, кто весь с тобой,
кто мыслит, чувствует и строит.
Не я и не другой — ему народ родной —
народ-Гомер хвалу утроит.
Художник, береги и охраняй бойца —
лес человеческий за ним идет, густея,
само грядущее — дружина мудреца,
и слушает его все чаще, все смелее.
Он свесился с трибуны, как с горы, —
в бугры голов. Должник сильнее иска.
Могучие глаза мучительно добры,
густая бровь кому-то светит близко.
И я хотел бы стрелкой указать
на твердость рта — отца речей упрямых.
Лепное, сложное, крутое веко, знать,
работает из миллиона рамок.
Весь — откровенность, весь — признанья медь,
и зоркий слух, не терпящий сурдинки.
На всех, готовых жить и умереть,
бегут, играя, хмурые морщинки.
Сжимая уголек, в котором все сошлось,
рукою жадною одно лишь сходство клича,
рукою хищною — ловить лишь сходства ось, —
я уголь искрошу, ища его обличья.
Я у него учусь — не для себя учась,
я у него учусь — к себе не знать пощады.
Несчастья скроют ли большого плана часть?
Я разыщу его в случайностях их чада...
Пусть недостоин я еще иметь друзей,
пусть не насыщен я и желчью, и слезами,
он все мне чудится в шинели, в картузе,
на чудной площади с счастливыми глазами.
Глазами Сталина раздвинута гора
и вдаль прищурилась равнина,
как море без морщин, как завтра из вчера —
до солнца борозды от плуга-исполина.
Он улыбается улыбкою жнеца
рукопожатий в разговоре,
который начался и длится без конца
на шестиклятвенном просторе.
И каждое гумно, и каждая копна
сильна, убориста, умна — добро живое — чудо народное! Да будет жизнь крупна!
Ворочается счастье стержневое.
И шестикратно я в сознаньи берегу —
свидетель медленный труда, борьбы и жатвы — его огромный путь — через тайгу
и ленинский октябрь —
до выполненной клятвы.
Уходят вдаль людских голов бугры:
я уменьшаюсь там. Меня уж не заметят.
Но в книгах ласковых и в играх детворы
воскресну я сказать, как солнце светит.
Правдивей правды нет, чем искренность бойца.
Для чести и любви, для воздуха и стали
есть имя славное для сильных губ чтеца.
Его мы слышали, и мы его застали.
* * *
Если бы меня наши враги взяли
И перестали со мной говорить люди,
Если б лишили меня всего в мире:
Права дышать и открывать двери
И утверждать, что бытие будет
И что народ, как судия, судит, —
Если б меня смели держать зверем,
Пищу мою на пол кидать стали б, —
Я не смолчу, не заглушу боли.
Но начерчу то, что чертить волен.
И, раскачав колокол стен голый
И разбудив вражеский тьмы угол,
Я запрягу десять волов в голос
И поведу руку во тьме плугом —
И в глубине сторожевой ночи
Чернорабочей вспыхнут земли очи,
И — в легионе братских очей
сжатый —
Я упаду тяжестью всей жатвы,
Сжатостью всей рвущейся вдаль
клятвы —
И налетит пламенных лет стая,
Прошелестит спелой грозой Ленин,
И на земле, что избежит тленья.
Будет будить разум и жизнь Сталин.
К сожалению, эти натужные стихи ("гляди, Эсхил, как я, рисуя, плачу") Мандельштаму не
помогли — его осудили на "десять лет без права переписки" и расстреляли.
Неужто его расстреляли?????
Да ну.А я и не знал.
Загляните в книжки, чтобы выяснить кто из нас не прав если я скажу, что он умер по моему 27 декабря......Сам умер без пули.Но ваша правда, в лагере....
Да, есть свидетельства, что его якобы кто-то видел, но неизвестно, был ли это Мандельштам, и в лагерных документах его нет. Известно только одно — его забрали, и больше достоверно его никто никогда не видел. В те времена это на 99 процентов означало скорый суд и немедленный расстрел.
Я думаю,масса народа стала бы критиком Сталина,но ведь все деяния проецируются в сравнении с другими?А глядя на сравнение современного состояния общества и того времени,понятно к какому выводу приходишь.Вопрос к критикам Сталина:что важнее — репрессированные в Сталинские времена или нынешние дети — сироты,количество которых ужасающе?И ещё вопрос:мне стало интересно вспомнить похороны Сталина (давку помните?) и уверения,что его не любил народ.Так вот,они были зомбированны,правда?Но почему тогда сейчас при современных технологиях (СМИ) народ так яро ненавидит власть?
И правильно делали. Ненависть к защитникам народа — ненависть к народу. Ничего плохого не вижу что-бы такую семью к станке поставить и растрелять. Можно даже целую общину. А если вам от этого сыкотно — значит вы и принадлежите к тем, кто добра народу не желает. Ибо не свойствено желать добра тому на ком паразитируешь. Ведь тогда придётся отказаться от своего блага!! Но как же! Я же ценный индивид!! Личность!!! И прочая лажа о бесценной человеческой жизни...
К стенки — паразитов и их семьи!!!
Если бы меньше было таких уродов, и к Сталину отношение было бы ровнее.
Возможно Сталин не так плох, как говорят, не знаю. Вопрос сложный и вранья наверчено с обеих сторон предостаточно.
Но вот в чём совершенно уверен — именно такие нелюди дали немалую часть статистики по невинно репрессированным.
Мадам Вы любите розы? А я срал на них! Стране нужны уголь, поровозы и метал!!!
Так и с вашей "статистикой" Срал я на неё. Плюс минус 10-20 тысяч... Да к нас с горя спиваеться в год гораздо больше!!!
Да кто вас спрашивает. Я же ясно написал — нелюдь, а стало быть срать на вас и на ваше отношение к чему бы то ни было. Но, одновременно вы являетесь замечательным образчиком, знаете, как в анатомическом музее всяких уродов показывают: "вот что бывает, если родили были пьяные, наркоманы и проч.", так и вы — точно такой же урод, которые в массе, любой, даже самый прекрасный госудратвенный строй, способен сделать людоедским
И на строй я срал и на статистику и на тебя!
Я быдло и я хочу вкусно есть и тепло жить!
Кого надо ради этого к стенке поставить? Тебя? Твою семью? Да запросто!!! — Только был бы от этого толк... Ну а если окажется, что ты хавчик воруешь и крышу нашей быдляцкой общаги разбераешь — пиздец тебе! Детей твоих в куски порубим — жену зассыху повесим а тебя в бочке с говном утопим!!!
И срал я на вашу статистику человеколюбие и прочее!!! В жопу я имел вашу воровскую мораль!!!
Ну пока что имеют только тебя и тебе подобных. И будут иметь — при любом строе, поскольку ты быдло, скот.
И жена твоя ляжет под любого, кто даст вкусно пожрать, и ты же потом будешь горбатится на её выблядков.
Ты кстати проверь — твои ли у тебя дети, обычно бабы от таких уродов охотно гуляют.
А. Вертинский
ОН
Чуть седой, как серебряный тополь,
Он стоит, принимая парад.
Сколько стоил ему Севастополь?
Сколько стоил ему Сталинград?
И в слепые морозные ночи,
Когда фронт заметала пурга,
Его ясные, яркие очи
До конца разглядели врага.
В эти чёрные, тяжкие годы
Вся надежда была на него,
Из какой сверхмогучей породы
Создавала природа его?
Побеждая в военной науке,
Вражьей кровью окрасив снега,
Он в народа могучие руки
Обнаглевшего принял врага.
И когда подходили вандалы
К нашей древней столице отцов,
Где нашёл он таких генералов
И таких легендарных бойцов?
Он взрастил их. Над их воспитаньем
Много думал он ночи и дни.
О, к каким роковым испытаньям
Подготовлены были они!
И в боях за Отчизну суровых
Шли бесстрашно на смерть за него,
За его справедливое слово,
За великую правду его.
Разве мир бы когда-нибудь дожил
До таких ослепительных дней?
Это он разбудил, растревожил
Полумертвую совесть людей.
Это он их заставил вмешаться,
Перед миром свой долг осознать.
Это он научил их сражаться,
Воевать, наступать, побеждать!
Как высоко вознёс он Державу,
Мощь советских народов-друзей.
И какую великую славу
Создал он для Отчизны своей!
...Тот же взгляд, Те же речи простые,
Так же скупы и мудры слова.
Над военною картой России
Поседела его голова.
О. Берггольц
ШЕСТОГО НОЯБРЯ
СОРОК ПЕРВОГО ГОДА
Мы слышали твой голос. Мы спокойны.
Ничто не в силах нас разъединить.
С тобой, Москва, с тобою, Вождь и Воин,
В боях встречаем памятные дни.
Жесток наш путь и тяжелы утраты.
Все возместим.
А враг — он должен пасть.
Мы никому не отдадим обратно
С тобою завоеванную власть.
Мы слышали твой голос. Мы спокойны.
Нас не сломают, не поработят.
Да здравствует суровый Вождь и Воин!
Да здравствуют Москва и Ленинград!
Ольга Берггольц — 13 декабря 1938 была арестована по обвинению «в связи с врагами народа», в заключении после побоев разрешилась мертворожденным ребенком (обе её дочери умерли прежде).
Вот именно — чтобы снова не посадили, из боязни за собственную ШКУРУ. Если бы тебя так избивали, как её, ты бы тоже всё что угодно потом написал. Так ломали людей сталинские соколы.
еще раз повторю — она не стала покидать Ленинград, разделив с его жителями все тяготы, хоть свободно могла — не соит путать со своими предками — шкурами-бандеровцами предателями всех окружающих!
а) Она не стала покидать Ленинград. б) Сталинские соколы её посадили в кутузку за связь с врагами народа и избивали до выкидыша. После этого она написала стих во славу Сталина. Всё так. Именно такими способами нужно добиваться верноподданичества от беременных поэтесс. Ты абсолютно прав.
Идиот,чего под пыткой не напишешь!!Если тебе яйца сейчас зажать в тиски..будешь орать ,что сталин сука,так и она кричала,но читай между строк её..сталин сука!!
А. Ахматова
* * *
...И Вождь орлиными очами
Увидел с высоты Кремля,
Как пышно залита лучами
Преображенная земля.
И с самой середины века,
Которому он имя дал,
Он видит сердце человека,
Что стало светлым, как кристалл.
Своих трудов, своих деяний
Он видит спелые плоды,
Громады величавых зданий,
Мосты, заводы и сады.
Свой дух вдохнул он в этот город,
Он отвратил от нас беду, —
Вот отчего так тверд и молод
Москвы необоримый дух.
И благодарного народа
Вождь слышит голос:
«Мы пришли
Сказать, — где Сталин, там свобода,
Мир и величие земли».
21 ДЕКАБРЯ 1949 ГОДА
Пусть миру этот день запомнится навеки,
Пусть будет вечности завещан этот час.
Легенда говорит о мудром человеке,
Что каждого из нас от страшной смерти спас.
Ликует вся страна в лучах зари янтарной,
И радости чистейшей нет преград, —
И древний Самарканд,
и Мурманск заполярный,
И дважды Сталиным спасенный Ленинград.
В день новолетия учителя и друга
Песнь светлой благодарности поют, —
Пускай вокруг неистовствует вьюга
Или фиалки горные цветут.
И вторят городам Советского Союза
Всех дружеских республик города,
И труженики те, которых душат узы,
Но чья свободна речь и чья душа горда.
И вольно думы их летят к столице славы,
К высокому Кремлю — борцу за вечный свет,
Откуда в полночь гимн несется величавый
И на весь мир звучит, как помощь и привет.
Начиная с 1922 года книги Анны Ахматовой подвергались жёсткой цензурной правке. Все сборники её стихов, вышедшие в свет с 1922 по 1966 гг., нельзя назвать в полной мере авторскими.
Кроме художественного творчества, Ахматова известна своей трагической судьбой. Хотя сама она не была в заключении или изгнании, репрессиям были подвергнуты двое близких ей людей (её муж в 1910—1918 гг. Н. С. Гумилёв расстрелян в 1921; Николай Пунин, спутник её жизни в 1930-е годы, трижды арестовывался, погиб в лагере в 1953 году) и единственный сын Лев Гумилёв (провёл в заключении в 1930—40-х и в в 1940—50-х гг. более 10 лет). Опыт жены и матери «врагов народа» отражён в одном из наиболее известных произведений Ахматовой — поэме «Реквием».
Признанная классиком отечественной поэзии ещё в 1920-е годы, Ахматова подвергалась замалчиванию, цензуре и травле (включая «персональное» постановление ЦК ВКП(б) 1946 года, не отменённое при её жизни), многие её произведения не были опубликованы не только при жизни автора, но и в течение более чем двух десятилетий после её смерти.
Да нет, те самые стихи. Писались в расчёте на то, что её сына, Льва Гумилёва, выпустят из лагеря. Расчёты не оправдались — он вышел только после смерти Сталина, просидев в общей сложности более десяти лет.
kolubov сегодня, 12:52 #
Это не глюк, это Олди в чисто сталинской манере комменты трёт — расстрелять-то не может, руки коротки. А дай волю Сталину — так Олди бы при нём не комменты тёр, а их авторов расстреливал.
И тут стоит вспомнить одного адвоката, который
дал классический совет:
— Никогда не обрушивайте на оппонента слишком много доводов своей правоты. От ваших "ста гвоздей в крышку гроба" встает обратный вопрос: уж не сомневаетесь ли вы сами — как он там внутри? Может, не так уж и мертв?
О ,авдуська тут как тут,ну расскажи подлец как там в кибуце?Нехорошо сволочь..нажрался киббуцных продуктов без петицидов,а потом хаить..невкусно,противно,а чё жрал то?
Комментарии
* * *
Я понял: все живо.
Векам не пропасть,
И жизнь без наживы —
Завидная часть.
Спасибо, спасибо
Трем тысячам лет,
В трудах без разгиба
Оставившим свет.
Спасибо предтечам,
Спасибо вождям.
Не тем же, так нечем
Отплачивать нам.
И мы по жилищам
Пройдем с фонарем,
И тоже поищем
И тоже умрем.
И новые годы,
Покинув ангар,
Рванутся под своды
Январских фанфар.
И вечно, обвалом
Врываясь извне,
Великое в малом
Отдастся во мне.
И смех у завалин,
И мысль от сохи,
И Ленин, и Сталин,
И эти стихи.
Железо и порох
Заглядов вперед,
И звезды, которых
Износ не берет.
ОДА
Когда б я уголь взял для высшей похвалы —
для радости рисунка непреложной,
я б воздух расчертил на хитрые углы
и осторожно и тревожно.
Чтоб настоящее в чертах отозвалось,
в искусстве с дерзостью гранича,
я б рассказал о том, кто сдвинул ось,
ста сорока народов чтя обычай.
Я б поднял брови малый уголок,
и поднял вновь, и разрешил иначе:
знать, Прометей раздул свой уголек, —
гляди, Эсхил, как я, рисуя, плачу!
Я б в несколько гремучих линий взял
все моложавое его тысячелетье
и мужество улыбкою связал
и развязал в ненапряженном свете.
И в дружбе мудрых глаз найду для близнеца,
какого, не скажу, то выраженье, близясь
к которому, к нему, — вдруг узнаешь отца
и задыхаешься, почуяв мира близость.
И я хочу благодарить холмы,
что эту кость и эту кисть развили:
он родился в горах и горечь знал тюрьмы.
Хочу назвать его — не Сталин — Джугашвили!
Художник, береги и охраняй бойца:
в рост окружи его сырым и синим бором
вниманья влажного. Не огорчи отца
недобрым образом иль мыслей недобором.
Художник, помоги тому, кто весь с тобой,
кто мыслит, чувствует и строит.
Не я и не другой — ему народ родной —
народ-Гомер хвалу утроит.
Художник, береги и охраняй бойца —
лес человеческий за ним идет, густея,
само грядущее — дружина мудреца,
и слушает его все чаще, все смелее.
Он свесился с трибуны, как с горы, —
в бугры голов. Должник сильнее иска.
Могучие глаза мучительно добры,
густая бровь кому-то светит близко.
И я хотел бы стрелкой указать
на твердость рта — отца речей упрямых.
Лепное, сложное, крутое веко, знать,
работает из миллиона рамок.
Весь — откровенность, весь — признанья медь,
и зоркий слух, не терпящий сурдинки.
На всех, готовых жить и умереть,
бегут, играя, хмурые морщинки.
Сжимая уголек, в котором все сошлось,
рукою жадною одно лишь сходство клича,
рукою хищною — ловить лишь сходства ось, —
я уголь искрошу, ища его обличья.
Я у него учусь — не для себя учась,
я у него учусь — к себе не знать пощады.
Несчастья скроют ли большого плана часть?
Я разыщу его в случайностях их чада...
Пусть недостоин я еще иметь друзей,
пусть не насыщен я и желчью, и слезами,
он все мне чудится в шинели, в картузе,
на чудной площади с счастливыми глазами.
Глазами Сталина раздвинута гора
и вдаль прищурилась равнина,
как море без морщин, как завтра из вчера —
до солнца борозды от плуга-исполина.
Он улыбается улыбкою жнеца
рукопожатий в разговоре,
который начался и длится без конца
на шестиклятвенном просторе.
И каждое гумно, и каждая копна
сильна, убориста, умна — добро живое — чудо народное! Да будет жизнь крупна!
Ворочается счастье стержневое.
И шестикратно я в сознаньи берегу —
свидетель медленный труда, борьбы и жатвы — его огромный путь — через тайгу
и ленинский октябрь —
до выполненной клятвы.
Уходят вдаль людских голов бугры:
я уменьшаюсь там. Меня уж не заметят.
Но в книгах ласковых и в играх детворы
воскресну я сказать, как солнце светит.
Правдивей правды нет, чем искренность бойца.
Для чести и любви, для воздуха и стали
есть имя славное для сильных губ чтеца.
Его мы слышали, и мы его застали.
* * *
Если бы меня наши враги взяли
И перестали со мной говорить люди,
Если б лишили меня всего в мире:
Права дышать и открывать двери
И утверждать, что бытие будет
И что народ, как судия, судит, —
Если б меня смели держать зверем,
Пищу мою на пол кидать стали б, —
Я не смолчу, не заглушу боли.
Но начерчу то, что чертить волен.
И, раскачав колокол стен голый
И разбудив вражеский тьмы угол,
Я запрягу десять волов в голос
И поведу руку во тьме плугом —
И в глубине сторожевой ночи
Чернорабочей вспыхнут земли очи,
И — в легионе братских очей
сжатый —
Я упаду тяжестью всей жатвы,
Сжатостью всей рвущейся вдаль
клятвы —
И налетит пламенных лет стая,
Прошелестит спелой грозой Ленин,
И на земле, что избежит тленья.
Будет будить разум и жизнь Сталин.
помогли — его осудили на "десять лет без права переписки" и расстреляли.
Да ну.А я и не знал.
Загляните в книжки, чтобы выяснить кто из нас не прав если я скажу, что он умер по моему 27 декабря......Сам умер без пули.Но ваша правда, в лагере....
К стенки — паразитов и их семьи!!!
Возможно Сталин не так плох, как говорят, не знаю. Вопрос сложный и вранья наверчено с обеих сторон предостаточно.
Но вот в чём совершенно уверен — именно такие нелюди дали немалую часть статистики по невинно репрессированным.
Так и с вашей "статистикой" Срал я на неё. Плюс минус 10-20 тысяч... Да к нас с горя спиваеться в год гораздо больше!!!
Я быдло и я хочу вкусно есть и тепло жить!
Кого надо ради этого к стенке поставить? Тебя? Твою семью? Да запросто!!! — Только был бы от этого толк... Ну а если окажется, что ты хавчик воруешь и крышу нашей быдляцкой общаги разбераешь — пиздец тебе! Детей твоих в куски порубим — жену зассыху повесим а тебя в бочке с говном утопим!!!
И срал я на вашу статистику человеколюбие и прочее!!! В жопу я имел вашу воровскую мораль!!!
И жена твоя ляжет под любого, кто даст вкусно пожрать, и ты же потом будешь горбатится на её выблядков.
Ты кстати проверь — твои ли у тебя дети, обычно бабы от таких уродов охотно гуляют.
ОН
Чуть седой, как серебряный тополь,
Он стоит, принимая парад.
Сколько стоил ему Севастополь?
Сколько стоил ему Сталинград?
И в слепые морозные ночи,
Когда фронт заметала пурга,
Его ясные, яркие очи
До конца разглядели врага.
В эти чёрные, тяжкие годы
Вся надежда была на него,
Из какой сверхмогучей породы
Создавала природа его?
Побеждая в военной науке,
Вражьей кровью окрасив снега,
Он в народа могучие руки
Обнаглевшего принял врага.
И когда подходили вандалы
К нашей древней столице отцов,
Где нашёл он таких генералов
И таких легендарных бойцов?
Он взрастил их. Над их воспитаньем
Много думал он ночи и дни.
О, к каким роковым испытаньям
Подготовлены были они!
И в боях за Отчизну суровых
Шли бесстрашно на смерть за него,
За его справедливое слово,
За великую правду его.
Разве мир бы когда-нибудь дожил
До таких ослепительных дней?
Это он разбудил, растревожил
Полумертвую совесть людей.
Это он их заставил вмешаться,
Перед миром свой долг осознать.
Это он научил их сражаться,
Воевать, наступать, побеждать!
Как высоко вознёс он Державу,
Мощь советских народов-друзей.
И какую великую славу
Создал он для Отчизны своей!
...Тот же взгляд, Те же речи простые,
Так же скупы и мудры слова.
Над военною картой России
Поседела его голова.
ШЕСТОГО НОЯБРЯ
СОРОК ПЕРВОГО ГОДА
Мы слышали твой голос. Мы спокойны.
Ничто не в силах нас разъединить.
С тобой, Москва, с тобою, Вождь и Воин,
В боях встречаем памятные дни.
Жесток наш путь и тяжелы утраты.
Все возместим.
А враг — он должен пасть.
Мы никому не отдадим обратно
С тобою завоеванную власть.
Мы слышали твой голос. Мы спокойны.
Нас не сломают, не поработят.
Да здравствует суровый Вождь и Воин!
Да здравствуют Москва и Ленинград!
Интересно откуда?
Не дедушка тисками орудовал?
* * *
...И Вождь орлиными очами
Увидел с высоты Кремля,
Как пышно залита лучами
Преображенная земля.
И с самой середины века,
Которому он имя дал,
Он видит сердце человека,
Что стало светлым, как кристалл.
Своих трудов, своих деяний
Он видит спелые плоды,
Громады величавых зданий,
Мосты, заводы и сады.
Свой дух вдохнул он в этот город,
Он отвратил от нас беду, —
Вот отчего так тверд и молод
Москвы необоримый дух.
И благодарного народа
Вождь слышит голос:
«Мы пришли
Сказать, — где Сталин, там свобода,
Мир и величие земли».
21 ДЕКАБРЯ 1949 ГОДА
Пусть миру этот день запомнится навеки,
Пусть будет вечности завещан этот час.
Легенда говорит о мудром человеке,
Что каждого из нас от страшной смерти спас.
Ликует вся страна в лучах зари янтарной,
И радости чистейшей нет преград, —
И древний Самарканд,
и Мурманск заполярный,
И дважды Сталиным спасенный Ленинград.
В день новолетия учителя и друга
Песнь светлой благодарности поют, —
Пускай вокруг неистовствует вьюга
Или фиалки горные цветут.
И вторят городам Советского Союза
Всех дружеских республик города,
И труженики те, которых душат узы,
Но чья свободна речь и чья душа горда.
И вольно думы их летят к столице славы,
К высокому Кремлю — борцу за вечный свет,
Откуда в полночь гимн несется величавый
И на весь мир звучит, как помощь и привет.
Кроме художественного творчества, Ахматова известна своей трагической судьбой. Хотя сама она не была в заключении или изгнании, репрессиям были подвергнуты двое близких ей людей (её муж в 1910—1918 гг. Н. С. Гумилёв расстрелян в 1921; Николай Пунин, спутник её жизни в 1930-е годы, трижды арестовывался, погиб в лагере в 1953 году) и единственный сын Лев Гумилёв (провёл в заключении в 1930—40-х и в в 1940—50-х гг. более 10 лет). Опыт жены и матери «врагов народа» отражён в одном из наиболее известных произведений Ахматовой — поэме «Реквием».
Признанная классиком отечественной поэзии ещё в 1920-е годы, Ахматова подвергалась замалчиванию, цензуре и травле (включая «персональное» постановление ЦК ВКП(б) 1946 года, не отменённое при её жизни), многие её произведения не были опубликованы не только при жизни автора, но и в течение более чем двух десятилетий после её смерти.
Это не глюк, это Олди в чисто сталинской манере комменты трёт — расстрелять-то не может, руки коротки. А дай волю Сталину — так Олди бы при нём не комменты тёр, а их авторов расстреливал.
дал классический совет:
— Никогда не обрушивайте на оппонента слишком много доводов своей правоты. От ваших "ста гвоздей в крышку гроба" встает обратный вопрос: уж не сомневаетесь ли вы сами — как он там внутри? Может, не так уж и мертв?
Был бы мёртв, не колошматили так яростно молотками. Есть чего бояться.