Простите за запрещенные Госдурой слова, но, блин, граждане, не могу! Я на днях понял, наконец, на сороковом году жизни, насколько вы все мне отвратительны. Еще пару дней назад хотел уйти в монастырь и лишь добрый литр всерусского лекарства привел в равновесие душу. Все началось достаточно мирно, а для меня привычно. Трудясь на ниве технического контроля в строительной фирме, я бывал в конторе редко. (слово «офис» вызывает у меня блевоту. Так и видишь морду кувшином-губки трубочкой тянущие «У нас в оф-ф-фи-иссЭ» с невъ@@енным пафосом. Насмотрелся на такие оф-ф-фиссы то из бывшей квартиры-распашонки, то под трубами в подвале, а то и в вагончике посреди говенной жижи. ) Мотаясь по объектам, ругаясь с хитро- и рукожопыми подрядчиками по просторам Руси, я вышиб из себя остатки интеллегентности, приучился думать тем, чем госдурни говорить запретили, наблатыкался чинить машину молотком, отверткой и пассатижами среди ночи под дождем и на глаз определять сколько цемента спиздили очередные уроды и не рухнет ли вся постройка как только снимут леса, ибо вместо раствора там сплошной песок, а они забыли как выглядит не только теодолит, но и отвес. К тридцати девяти годам у меня образовался домик в глубоком замкадье, самая лучшая машина для говнозаплыва по дорогам нечерноземья — УАЗ-козлик — и нехилый опыт. Где-то раз в две-три недели, выбравшись из очередной командировки в , я пишу (обычно дома, в тишине) отчет, матерясь влезаю в москушную униформу — костюм и — какой урод его выдумал — галстук, везу бумаги в Черножоповку и своими словами пересказываю боссу содержание.