Диалектика надежды

Как сообщает группа в контакте объединения «Автономный Опир», после заключения соглашения оппозиции с Януковичем депутаты «Свободы» залезли на третий этаж городской администрации Львова, и оттуда пытались штурмовать второй этаж , чтобы зачистить помещение от протестных масс . Препятствием им стали общественные активисты , выступающие за прямую власть народа и против узурпации власти со стороны «Свободы» и других оппозиционных партий. Первая попытка штурма оказалась неудачной, — депутаты отступили на третий этаж и сейчас заблокированы там.

Любая идеология связана с неизбежным упрощением действительности до простой понятной картины, выраженной в наборе определенных ценностных ориентаций, рецептов общественных перемен, критических замечаний в пользу статус-кво или проектов общественного переустройства. Такое упрощение позволяет понять идеологию широким массам, не отягощенным гуманитарно-общественным образованием и знанием в области политологии. Однако оно имеет и негативную сторону, так как идеология нередко подменяет собой научное основание, на котором она была создана. Кроме того, идеология подвергается двум явлениям:

1) догматизации, когда её тезисы начинают приниматься бездоказательно; и 2) субъективизации, когда идеологические компоненты начинают применяться для обоснования тактических задач, узкогрупповых позиций.

Либерализм прошел полный цикл эволюции от широкой научно-мыслительной доктрины до узкого идеологического обоснования проводимого политического курса и интересов отдельных общественных сил. Однако фокус в том, что даже утратившая связь с научным основанием идеология всегда пытается апеллировать к нему в нужный момент, заявляя о своей преемственности. Понятно, что современным либералам приятно осознавать себя частью большой многовековой европейской традиции, ссылаться на имена великих западноевропейских мыслителей прошлого: Т. Гоббса, Дж. Локка, Ф. Вольтера, И. Канта, Дж. Ст. Милля, Ш. Монтескье, А. Смита и др., а также отцов-основателей США (Т. Джефферсона, А. Гамильтона, Б. Франклина, Дж. Мэдисона).

Западный либерализм овеян славой борьбы с абсолютизмом, феодализмом, тиранией. Не подлежит сомнению, что классическим либерализмом вписаны важнейшие для человеческой истории страницы борьбы за права человека, конституции, гражданские свободы. Однако остается вопрос: много ли осталось в современном либерализме от классического либерализма времен Локка и Канта? И насколько правомерно таким потомкам обращаться к великим предкам?

Истоки классического либерализма

Эпоха либерализма начинается в Новое время, в эру расцвета Просвещения, торжества идей свободы, гуманизма и равенства в Европе, где средневековые порядки уступали место буржуазным отношениям. Либерализм появился как радикальная критика абсолютистско-феодальных и клерикальных пережитков с позиций свободы и рациональности. Историческая основа либерализма — борьба богатой, но бесправной буржуазии за политические права и власть, а также наступление науки и светской морали на Церковь и религиозные догматы.

Либерализм возник как бы на слиянии двух антитез: 1) мир не подчинен безусловному божественному укладу, политика носит светский характер, а значит, лучшее общественное устройство — в руках людских, а не божьих; 2) человек есть ценность сама по себе, человек есть высшая ценность (человек за рамками его отношений с высшими силами — богом и потусторонним миром). Признание человека высшей ценностью привело доктрину либерализма к выводу о необходимости свободы как главной цели человека. Человеку, его достоинству, противно всякое угнетение и всякая тирания.

К концу XVIII века в либерализме выделились ценностные ориентиры, которые можно обозначить следующей триадой:

Пока либеральная общественность смеется над гаснущими олимпийскими факелами, а политические аналитики обсуждают масштабы и перспективы антимигрантских настроений в обществе, в стране назревает другой, гораздо более масштабный кризис.

Воровство и достигший сказочных масштабов управленческий хаос, приправленные бездарными пропагандистскими мероприятиями, действительно превратили сочинскую Олимпиаду в посмешище задолго до того, как случится какая-либо серьезная неприятность. Правда, на данный момент с уверенностью можно прогнозировать лишь всеобщее внимание к спортивным трансляциям из Сочи: появилось много желающих посмотреть на катастрофу в прямом эфире.

Но если кто-то думает, будто власть рухнет из-за провала олимпийского проекта, он глубоко ошибается. Даже если какие-либо аварии случатся, никакого влияния на соотношение сил в обществе и на принятие политических решений они иметь не будут. Престиж власти безусловно пострадает. Но странно думать, будто судьба власти в России зависит от её престижа.

Аналогичным образом ошибаются те, кто ожидает, будто националистические погромы дестабилизируют политический порядок и откроют дорогу к “демократическим переменам”. Расчет, построенный на принципе “чем хуже — тем лучше”, недальновиден хотя бы потому, что сначала надо поставить вопрос — кому хуже, а кому лучше? Ясно, что погромы, как и в 1903 и 1905 годах, служат великолепным способом выпускания пара и позволяют нужным образом ориентировать неорганизованное (и плохо поддающееся организации) недовольство деклассированных низов общества. Подобные слои могут примкнуть к различным движениям, от левых до ультраправых, но самостоятельно стать политической или даже социальной силой они не могут. После очередного всплеска гнева толпа бесследно рассеивается. На такой основе не только ничего прогрессивного построить нельзя, но даже и мобилизовать сколько-нибудь устойчивое фашистское движение не получится.

Часть фрустрированной интеллигенции мечтает о возвращении на улицу больших масс народа, повторяя, как заклинание, что толпу числом в 50 тысяч и более разогнать невозможно. Кто, когда и как придумал эту формулу, остается полнейшей загадкой. Прошедшие три десятилетия богаты примерами уличных волнений по всему миру (включая и Россию). И совершенно понятно, что дело не в численности протестующих, а в обстоятельствах, порождающих протест, в его организации, составе и целях. В одних случаях агрессивные группы, состоявшие из 5-6 тысяч человек, прорывали полицейские оцепления, в других — власти справлялись с массовыми выступлениями, в которых участвовали многие десятки тысяч. Вопрос не в том, сколько народу вышло на улицы и даже не в том, насколько агрессивно они настроены. Хулиганы, бегающие по городу и бьющие витрины, никакой опасности для политической системы не представляют, даже если их очень много, но сплоченная шеститысячная колонна “черного блока” в Ростоке в 2007 году пробилась сквозь оцепление немецкой полиции, по сравнению с которой российский ОМОН — просто толпа необученных (хоть и очень злых) новобранцев. Принципиальное отличие эффективного протеста от неэффективного состоит не в уровне агрессии, а в том, на что эта агрессия направлена: западноевропейские анархисты, прорывая полицейские кордоны, точно знают, куда они собираются идти и зачем. В России ничего подобного пока не наблюдается.

Способность толпы победить полицию в уличном противостоянии зависит не от численности. И в конечном счете, даже не от места, где схватка разворачивается (хотя последнее очень важно). Решающим фактором оказывается решимость масс не уходить с улиц на протяжении недель, а иногда месяцев. Причем речь идет именно о больших массах народа. Можно разогнать 50 тысяч протестующих, можно справиться и со вдвое большим числом демонстрантов. Но что делать, если они выходят на улицы снова и снова? Вот тут-то численный перевес бунтовщиков сказывается. У полиции физически не хватает сил, чтобы разгонять толпы день за днем, неделю за неделей.

В последний раз нечто подобное в России происходило 20 лет назад, в 1993 году во время блокады войсками Ельцина здания Верховного Совета. Но и тогда произошло это лишь в одной Москве. Остальная страна наблюдала за происходящим у телевизоров. Что и предопределило исход событий.

Ничего подобного в сегодняшней столице ожидать не приходится. Протест, организуемый любыми политическими силами, быстро выдыхается просто потому, что не опирается на низовую организацию, которая в свою очередь отражала бы готовность людей к долгосрочной борьбе за свои конкретные, осознанные интересы. В этом смысле, кстати, движение ученых, защищающих РАН, больше похоже на классическую пролетарскую организацию, чем большая часть левых. Другой вопрос, что базис этого движения достаточно узок и без “роста вширь” оно не только не станет фактором серьезных политических перемен, но и своих узко-корпоративных целей достичь не сможет.

Означает ли это, будто существующему порядку ничего серьезного не грозит? Отнюдь нет. Просто реальные угрозы для правящих кругов связаны с совершенно иными процессами и обстоятельствами.

Перефразируя известную песню, можно сказать: пока власть едина, она непобедима. Но надолго ли сохранится единство?

Точно так же, как советское государство обрушили не диссиденты, а его лояльные (до поры) сотрудники и даже идеологи, так и нынешней власти по-настоящему опасаться следует только “своих”. Экономический кризис провоцирует растущие разногласия внутри самого государственного аппарата, а либеральная политика правительства Дмитрия Медведева наносит удар за ударом именно по тем слоям общества, которые в 2012 году поддержали существующую власть, видя в ней меньшее зло именно по сравнению с либералами, возглавлявшими оппозицию. Это недовольство не только противопоставляет столичным министрам провинциальные массы, но и порождает растущую оппозицию внутри самого аппарата власти. Речь идет в первую очередь, конечно, о провинции, но постепенно те же настроения проникают и в центральный политический аппарат, разъедая его изнутри.

Антилиберальный бунт бюрократов как раз и есть та потенциальная угроза, с которой нынешней власти справиться будет очень трудно. Люди, которые завтра нанесут власти по-настоящему серьезный и стратегически неотразимый удар, сегодня не ходят на оппозиционные митинги. Они, в подавляющем большинстве своем, пока ещё состоят в “Единой России” или в официозном “Общероссийском Народном Фронте”. Стремясь максимально расширить свою опору и кадровую базу, правящие круги на протяжении целого ряда лет принимали в свои ряды всех, кто готов был с ними сотрудничать — в обмен на карьерные перспективы для себя или выгоды для представляемой им группировки (будь то компания, регион, отрасль и т.д.). В итоге структура власти наполнилась людьми не только не разделяющими цели и мотивацию правительства, но имеющими собственные цели и мотивации, совершенно с официальными не совпадающие. Все эти группы внутри аппарата власти объективно играют роль Троянского коня, с той лишь разницей, что в нашей кремлевской “Трое” таких коней набралось сразу несколько.

На Троянском коне далеко не уедешь. Разложение единого правящего блока есть объективный процесс, его не остановишь репрессиями и административными мерами, поскольку в сложившихся обстоятельствах власть, начиная “бить по своим”, лишь ускорит события, провоцируя консолидацию недовольных и превращение аппаратной фронды в открытый бунт.

Однако если основные политические события назревают в форме внутреннего раскола власти, то что же делать левым? Политика бюрократических интриг и “апаратных заговоров” — совсем не то, на чем может строиться движение, претендующее на радикальное преобразование общества. Но у нас есть другие задачи и перспективы. До недавнего времени узость социальной базы левой оппозиции была предопределена объективным политическим раскладом, в котором оттесненные от власти либеральные группировки пытались расширить число своих сторонников по всему идеологическому спектру, а находящийся у власти блок “силовиков” с другой частью либералов, в свою очередь, старался опереться на пассивные массы, исходящие из принципа “как бы не стало ещё хуже”. Блок с оппозиционными либералами, на который пошла часть левых, мечтающая стать “серьезными политиками”, гарантированно лишал этих людей и организации массовой социальной базы, а главное — политического будущего. Но и попытки некоторых персонажей договориться с Кремлем, выступая в его массовке, ничего хорошего дать не могли. Ведь обе борющиеся силы ориентированы на проведение политики, направленной против жизненных интересов трудящихся, а потому любой стратегический блок с ними означал дискредитацию и потерю перспективы завоевать “свои собственные” массы. Тактическое лавирование позволяло до известной степени держаться на плаву, но не решало стратегической перспективы. Ведь те массы, которые только и могут составить реальную, надежную опору левому движению, в данный момент находились в орбите политической гегемонии власти, либо оставались пассивными.

Эту проблему левые в любом случае не могли разрешить самостоятельно. Но историческая диалектика развития кризиса меняет сложившийся расклад буквально на глазах. Раскол правящего блока и открытое противостояние либеральной элиты и провинциальной бюрократии ведет к тому, что массы постепенно избавляются от политического и идеологического контроля верхов, ведь этот контроль осуществлялся на практике именно той частью аппарата, которую либеральная политика кабинета Медведева толкает в оппозицию. Энергия массового недовольства и протеста высвободится одновременно с “бунтом бюрократов” и под его воздействием.

Наша задача состоит в том, чтобы придать этому протесту направление и смысл, формируя новые широкие коалиции, превращая стихийные требования в программу, которая могла бы стать основой нового политического блока — отнюдь не “чистого” и “однородного” с классовой точки зрения, но реально способного изменить общественные отношения в России.

В российском политологическом жаргоне давно бытует профессиональная пословица: «У Кремля много башен». Её суть в том, что нельзя думать об отечественной элите как о едином, монолитном организме, которым дирижирует один человек, которому все беспрекословно подчиняется. Государственная элита включает в себя тысячи людей, обладающих определенным уровнем аппаратного и политического влияния, финансовыми ресурсами, приоритетным доступом к медиа, руководящими должностными полномочиями в вертикально-интегрированных частных, околочастных, государственных и общественных структурах. Это олигархи, руководители крупных финансово-промышленных холдингов, добывающих компаний, естественных монополий, банков, топ-менеджеры частных и госкомпаний, медиа-магнаты основных СМИ, чиновники высших эшелонов власти, губернаторы и руководители республик, генералитет армейских, правоохранительных структур, сил безопасности, ведущие функционеры партии власти и спойлерских думских партий, руководство крупных общественных организаций, способных к массовой мобилизации сторонников (РСПП, РПЦ, ФНПР, всероссийские ветеранские организации, диаспоры, казаческие общества и пр.).

Самое странное в истории с бирюлёвской овощебазой то, что левая общественность побежала высказываться по поводу очередного скучного погрома. Какой в этом смысл? По правилам информационной войны, даже отрицательное упоминание играет на руку врагу: главное, чтобы о тебе говорили — не важно, что. Зачем давать ненужную рекламу раскудахтавшимся футбольным фанатам, люмпенам и лавочникам? Что такого особо выдающегося они сделали, чтобы в очередной раз заламывать руки и голосить о страшном и ужасном русском бунте, о наступлении фашизма, расизма, ксенофобии и прочих кошмарных вещей? К чему снова становиться в угол с фигой в кармане в виде порции статей, поясняющих нашу, увы, мало кому интересную позицию?

Два важных изменения, касающихся России, произошли в этом году. Таможенный Союз проиграл Евросоюзу в борьбе за бывшие советские республики, что стало неудачей фракции «государственников» во власти. Однако они получили удар и на внутреннем фронте — 2013 год стал временем резкого усиления неолиберальной партии в верхах.

7 ноября, в годовщину Великой Октябрьской Социалистической Революции коммунистические и левые силы проводят марш с последующим митингом. Завершит акцию праздничная товарищеская дискуссия. Такое решение на своём втором заседании 17 октября принял оргкомитет митинга, в котором принимали участие представители следующих организаций:

В современной социологии уже не популярно определение семьи как «ячейки общества». Принято пользоваться терминами «малая группа» или «социальный институт». Мне лично близка позиция Энтони Гидденса, который понимал под семьей группу близких людей, оказывающих друг другу постоянную материальную, финансовую и эмоциональную поддержку и считающих себя семьей. Именно самоидентификацию Гидденс полагал решающим аргументом. Депутаты Государственной Думы РФ трактуют определение американского социолога несколько оригинально. Видимо, народные избранники искренне уверены, что, затруднив многократным повышением пошлины расторжение брака, они заставят граждан «сохранить семью», то есть принудят разочаровавшиеся пары считать свои отношения семейными и близкими, как бы ни были серьезны взаимные претензии и обиды, сколько бы ни испытывали супруги друг к другу раздражение, отвращение, даже ненависть. Депутаты, а вслед за ними и премьер-министр, думают, будто финансовые санкции заставят людей вспомнить, что они почему-то все же заключили брак, видели в нем смысл и удовольствие. Так что дешевле (буквально) найти все это снова в совместном существовании, а не разрывать узаконенные узы.

Свершилось: российская экономика возвращается на путь, завещанный Егором Гайдаром. Последовательный демонтаж остатков социального государства, новые приватизации, отказ от попыток поддерживать занятость и создание массовой безработицы, вот краткое изложение программы, исполнение которой, по мнению правительственных мудрецов, поможет нам выбраться из кризиса.

Разумеется, отечественная экономическая политика и прежде не была особенно левой, а вера в непобедимую силу рынка начиная, по крайней мере, с конца 1980-х годов неизменно владела умами всевозможного начальства, тогда ещё формально советского. Но после дефолта 1998 года наступило некое подобие просветления, когда веру в рынок пытались сочетать с каким-то подобием социальной политики, а государство сознавало необходимость стимулировать внутренний рынок и спрос.

В последнее время, когда все внимание общества было приковано к политическим процессам, государство провело несколько ультралиберальных реформ в сфере образования и науки. Список «неэффективных» ВУЗов и перевод школ на самофинансирование не привели к массовым возмущениям, за исключением единичных случаев волнений, как, например, в МУХЕ. Студенческое движение так и осталось на уровне кружков энтузиастов, не понимающих толком, что они делают. Лозунг «Школа — не рынок, образование — не товар!» звучит в информационном пространстве гласом вопиющего в пустыне.

Ситуация выглядит, как минимум, странно. Если интеллектуальная городская молодежь («креативный класс») составляла основу протестного движения, то, по логике, она должна быть более всего обеспокоена ситуацией с образованием. Ведь университеты по сути являются фабриками по выпуску нужных протестному движению людей. И одновременно, университеты как место взаимодействия и общения прогрессивной молодежи всегда были источником вольнодумства. В России эта традиция идет со знаменитого кружка Станкевича, куда входили Герцен, Бакунин и остальные революционные демократы. Именно тогда в России университеты дали первую волну людей, зарабатывающих на жизнь своим интеллектом — интеллектуалов, не зависящих от государства, как это было на протяжении XVIII века.

Кампания по выборам на пост мэра Москвы проходит довольно жарко. Нельзя не отметить, что определённую роль в этом сыграли белоленточные протесты, после которых власть пошла на известные перемены. Эта кампания, правда, не дает реальных альтернатив власти, поскольку все кандидаты так или иначе связаны с бизнесом и отстаивают интересы привилегированных слоев. Все же, при возможном непредсказуемом результате, она может сильно изменить соотношение сил на политическом олимпе власти.

КПРФ не осталась в стороне от этой борьбы и выставила своего кандидата на пост мэра. Им стал маститый политик – Иван Мельников. Вполне справедливо, по мнению многих, его называют номером №2 в КПРФ после Зюганова. Итак, что же предлагают в своей предвыборной программе нынешние наследники сталинской КПСС?

Правительство подготовило законопроект, который эксперты уже назвали «гвоздем в крышку гроба» и криминалистики, и всего отечественного правосудия

Мало кто из обозревателей, политологов или социологов – и отечественных, и западных – называет Российскую Федерацию государством, дружелюбным к своим гражданам. То и дело в прессе звучит критика в адрес российских судов, репрессивного законодательства и «грязной» правоприменительной практики: доля оправдательных приговоров в РФ является одной из самых низких в мире, а по количеству «сидельцев» наша страна, сильно уступая по численности СССР, вполне сопоставима с Советским Союзом сталинских времен.