Ну вот всё и решилось — менять историю или нет. Или меняй — или гори в сарае заживо, выбор простой. Заодно и проверим, можно изменить историю или нет. Попробуем — и проверим.
Героем себя Сеня никоим образом не считал. Всё, что произошло с ним за день, здорово изменило парня, но не настолько, чтоб идти с голыми руками против вооружённого противника, в надежде завладеть его оружием. Будучи причислен к раненым, в выламывании двери Сеня не участвовал. Когда толпа хлынула в ворота, он оказался в гуще людей. Бахнули пару раз винтовки сторожей, разложивших костерок напротив дверей. Заверещал что-то неразборчивое голос доносчика, погубившего Раю, и пресёкся внезапно. Сеня, ковыляя, бежал к лесу.
Было ли это проявлением неизменяемости истории, или просто невезением, но навстречу волне людей из лесу по дороге выскочили три мотоцикла. Один из них — с коляской. Немцы спешились и открыли огонь, слева и чуть спереди, почти во фланг — классическая пулемётная позиция. Пулемёт и внёс основной вклад в срыв побега. Сеня видел, как летают над выпасом злые осы трассирующих пуль, как падают люди впереди, слева, сзади. Он не увидел и не услышал ту трассирующую пулю, которая погасла, ударив его под левую лопатку. Разворачиваясь от удара вокруг своей оси, он увидел, как падают под перекрёстным огнём последние из бегущих. «Не удалось…» — подумал парень и упал, ощутив слева в груди уже знакомую чёрную звезду. Упал вперёд, не имея сил выставить руки и обдирая лицо об асфальт.
* * *
…Об асфальт. Какой асфальт?!
— Эй, ты чего толкаешься? Откуда вообще выскочил, придурок!
— Может, ему плохо?
— Гы, или слишком хорошо!
Дома! Опять дома! Или — всё это, 41й год, война, кровь, пулемётная пуля в спину — привиделось? Бред от удара по голове? А где тогда гопота? Вообще, где я? И когда я?
Сеня брёл к магазину. Шёл третий день после его возвращения не то из прошлого, не то из бреда. Как выяснилось, он отсутствовал дома ровно сутки. Ветровка пропала. На майке, там, куда попала пуля, было опаленное отверстие, но на теле — никаких следов ранения. Родителям он рассказал почти чистую правду, но не всю. Шёл через двор, напали, ударили по голове. Потом — ничего не помню, пока не упал на тротуар, может быть — из машины выкинули. Где был — не знаю, не помню. Родители терялись в догадках, напрягали участкового уполномоченного, таскали по врачам. Всё было в порядке, кроме нервного срыва и общего утомления. Да появилась седая прядь справа за ухом.
Сегодня мать разрешила сходить в гастроном за кое-какими продуктами. Хотелось выйти на воздух, да и курить хотелось — уши пухли, дома же не разрешали, боялись сотрясения. Подойдя к киоску с куревом, Сеня, неожиданно для самого себя, вместо привычного по прежней жизни «Парламента» спросил:
— Папиросы есть какие-нибудь? «Беломор», например?
Продавец почему-то оглянулся по сторонам и, заговорщицки подмигнув Сене, сказал:
— А как же!
— Давай пачку.
Закурив (парень из киоска казался почему-то удивлённым), Сеня вдруг услышал песню. Играли на гитаре, компания в ношеном камуфляже, стоявшая в глубине двора. Песня была старая, но раньше парень не обращал на неё внимания — нудная, и не потанцуешь. Сейчас же аккорды проигрыша схватили сердце в кулак. А уж слова…
Третий день пошёл без меня —
Я остался там, на войне.
Пуля-дура третьего дня
Молча поселилась во мне…
«А ведь это про меня песня! Я остался там, на войне! Три дня назад, в июле сорок первого. В девятнадцать, но не с четвертью, а с половиной, лет»… Сеня, как завороженный, походил всё ближе к этой компании. Парень, игравший на гитаре, посмотрел в его глаза, что-то увидел там, понятное себе, мазнул взглядом по седой пряди. Кивнул головой, как бы разрешая подойти. Допев, спросил кротко:
— Кавказ?
— Нет, западнее намного, — ответил Сеня, странным образом угадав смысл вопроса. Музыкант на секунду нахмурился, что-то высчитывая про себя, потом, придя к какому-то выводу, протянул:
— Понятно…. Оставил ТАМ кого-то?
— Да…
— Парни…
Слушатели расступились, пропуская молодого человека в свой круг. Он вдруг ощутил в своей руке гранёное стекло. Кто-то сбоку пояснил:
— Годовщина сегодня, по Володьке. Он там остался. Давай за всех, не вернувшихся…
Проглотив огненный комок не то водки, не то чего-то, что не давало дышать, поинтересовался:
— Ребята, а вы кто? Вроде раньше я вас тут не видел?
— Правильно, вон, Рыжий недавно в тот вон дом переехал. Сегодня вроде как и новоселье. А мы — поисковики, клуб.
— Тогда у меня к вам дело есть, — внезапно решился выяснить всё окончательно Арсений. — Есть информация о воинском захоронении, июль 41-го. Километров тридцать от райцентра, около деревни одной. Есть координаты и приметы, надо бы проверить. Экипаж ТБ-3 там лежать должен.
Деревня вдали выглядела совсем не так, как описывал Арсению дядька Василий. И не только деревня. Исчез напрочь лесок из клёнов и осин. Речушка ушла на дно магистральной мелиоративной канавы, заболоченная пойма превратилась в поле. А в скором будущем обещала превратиться в рощу — виднелись ряды посадки примерно пятилетнего возраста. Зато валун там и лежал там, где его бросил ледник. Эдакий якорь к прошлому.
— Вот, от этого камешка — сто шагов к югу.
— Хм… Шаг — это единица расплывчатая. Металлические предметы в захоронении были, не знаешь?
— Должны были быть — медальоны, фляга пробитая. Кусок обшивки от самолёта — на дне могилы.
— Ну, тогда найдём! — повеселел Шура, собирая миноискатель.
Они нашли.
Пять костяков, бережно переложенных в маленькие, как игрушечные, гробики для перезахоронения на поселковом кладбище. Три медальона, из них два — пустые. Только в одном просматривалось какое-то содержимое. Этот медальон командир отряда запаковал отдельно и особенно бережно, для передачи в экспертизу.
Нашли.
Всё, как описывал Сене дядька Василь, Василий Никофорович: пять тел, остатки лётной сумки, проржавевший до состояния прослойки земли другого цвета лист металла под скелетами, даже раздробленная нога у лётчика, лежавшего в могиле слева.
Арсений почувствовал головокружение. Значит, всё, пережитое им — не какой-то замысловатый бред? Но как такое возможно? Надо ещё одна проверка…
— Знаете, если тут всё так совпало с рассказом… Километрах в двадцати западнее должна быть братская могила. Беженцы, жертвы бомбёжки. Двадцать четыре человека, но там, сами понимаете, никаких медальонов нет и быть не может.
— Ничего, главное — найти. Если хоть какой-то намёк будет, эксперты личность установят. Если, конечно, родственники живы, для образца ДНК. И если, конечно, денег на экспертизу найти…
В конце экспедиции Арсений, отбившись от группы поисковиков, заехал в деревню З. Заново отстроенная и заселённая, она не разделила судьбу Хатыни. Эта деревня со времён войны изменилась меньше чем та, возле которой было захоронение советских лётчиков. Количество подворий увеличилось раза в полтора, дворов до семидесяти-восьмидесяти. Правда, сами участки стали значительно больше — не обрезанные по самые стены, а с садами, огородами, цветниками перед многими домами. За счёт этого деревня казалась выросшей вчетверо.
Арсений прошёл по той же дороге, что и в июле 1941-го. Увидел снова кромку леса. Между деревней и лесом стояли, как и прежде, хозяйственные постройки, правда, как показалось молодому человеку, чуть дальше от домов. Подойдя поближе, парень понял, что не показалось. На месте прежнего тока стоял скромный бетонный обелиск с жестяной табличкой. На ней было написано: «Здесь … июля 1941 года немецко-фашистскими захватчиками были уничтожены группа пленных и местных жителей. Всего … человек, из них … детей». Слов о деревне, уничтоженной со всем населением, не было. Арсений не мог вспомнить, до переноса говорилось ли о полном уничтожении всех жителей или только об уничтожении деревни как таковой? Самое главное, что и не проверишь — изменилась история или нет, теперь во всех источниках будет новая версия.
Арсений ещё раз перечитал табличку, тихонько проговаривая вслух цифры.
— Ага, дяденька! — раздался рядом тоненький голосок. — Могло и больше погибнуть. Просто пленные побег устроили, когда немцы сельчан сгоняли. Сами почти все полегли, только несколько человек с оружием в лес ушли. Зато несколько сельчан, кого немцы ещё из домов не повыгоняли, успели тихонько сбежать под шумок. И моя бабушка тоже. Говорят, там, среди пленных какой-то диверсант был. Его потом так и не нашли, ни среди убитых, ни у партизан.
Арсений почувствовал, как сердце пропустило удар. Неужели? Неужели всё-таки что-то изменилось к лучшему? Получается, историю можно изменить? Более того, он, простой студент Арсений, тоже способен на это? Он повернулся на голосок:
— А ты, красавица, прямо настоящий гид-экскурсовод!
— Так у нас в школе музей партизанского отряда. Там и про это тоже есть стенд. Тут раньше табличка бронзовая была, только её украли лет пять назад. Решили заменить на такую, которую красть не будут.
Годовщина 22 июня прошла в городе неспокойно, как и День Победы. Были те, кто отмечали наоборот — «начало освободительного похода против большевиков». А 9 мая у них был траурный митинг. Произошло пару стычек. Правда, оба раза Арсения не было в городе, он был в отъезде с поисковиками. Те, раз признав в парне человека с боевым опытом, в душу не лезли и подробностей не требовали. Сам Арсений тоже помалкивал, правда, повадился лазить по форумам, посвященным армейской тематике, чтобы в случае чего не ляпнуть откровенную дурь. Он очень дорожил отношением к себе новых знакомых. Зато практически прервал контакты со старыми знакомыми, с «Леонбурга» и с активистами «нового взгляда на историю» из колледжа.
Не то, чтобы он демонстративно разругался и поудалял аккаунты — просто перестал общаться. Многие знали о странном событии, случившемся с ним в середине апреля, возможно, списывали «странности» в поведении на это — Арсений не знал. Может, потому и случилось, что однажды утром, 28 июня, к нему постучался в Скайпе один из активистов «европейского взгляда на историю», как он это называл. Арсений ответил, ещё не зная, как держать себя с этим человеком и о чём говорить. Тот начал сам:
— Привет, куда пропал? Загорел, вон — на море, что ли, ездил?
— Да нет, поближе тут, на природе…
-Ага, ну ладно. Мы тут неделю назад митинг устраивали, правда, нам пытались его испортить, и почти удалось. Но ты же знаешь — тут годовщина событий июля сорок четвёртого на носу, мы масштабное мероприятие организуем, при поддержке головной организации. С митингом в городском парке и парадом, пройдём по местам боёв. Планируем сбор подписей за вынос памятника оккупантам за черту города. Хотим на освободившемся месте памятник борцам с коммунизмом поставить.
Пока Арсений думал, как бы ловчее прекратить этот разговор, а в идеале — и знакомство, его собеседник продолжал заливаться соловьём:
— Представляешь, к нам приезжают почётные гости, настоящие ветераны борьбы с большевизмом, среди них — командир одного из первых отрядов! В соседней республике живёт. Кстати, его фото есть в Инете, на нашем сайте — современное и времён войны. Лови в «аське» прямую ссылку! Открылось, всё нормально, ты его видишь?
Арсений смотрел на фото молодого мужчины в немецкой офицерской форме. Фото было поясным, но Арсений видел дальше. Видел широко, по-хозяйски расставленные ноги. Начищенные сапоги и — ковёр каштановых волос под одним из них.
— Да. Вижу. Отчётливо вижу.
— Так ты примешь участие в нашем параде?
— Конечно, приму. Обязательно. Даже не сомневайся — эту встречу я не пропущу.
— Отлично, сейчас сброшу тебе на «мыло» расписание всех мероприятий.
Арсений, сжимая под подкладкой ветровки пачку купюр с портретами, шёл на встречу с «чёрными» коллегами. В целом отношения между Красными и Чёрными были разные. Тут, скорее, дело был в конкретных людях и их поведении. Могли на раскопках одним лагерем стать, могли вместе водки выпить. Были такие «чёрные», что охотно передавали данные о захоронениях «красным» и даже помогали в работе. Были и откровенные мародёры. Их, в отличие от настоящих поисковиков, нисколько не интересовали останки бойцов и история, как таковая. Только поиск «хабара». Они могли, не глядя, вытряхнуть «мусор» из солдатского медальона, пнуть выкопанный череп, если в нём не нашлось, к примеру, золотых зубов, раздробить ломом мешающие раскопкам кости…. Были и среди «красных» такие заунывно-правильные на словах, что уксус мог скиснуть в их присутствии. Всякое бывало.
Арсений шёл к сравнительно дружественным чёрным, но не это определяло его выбор. А то, что именно эти собирали оружие. Собирали и чистили, нередко чинили, чтобы продать подороже. Вот за одним таким «экспонатом», о существовании которого узнал в ходе одних из посиделок, и шёл Арсений. Вот и «конспиративный подвал» на недостроенном участке заброшенной промзоны.
— Здорово всем.
— Ха, кто к нам пришёл! Что привело честного «красного» к нам, недостойным? Лекцию почитать, выпить не с кем, или дело есть?
— Дело. Купить у вас хочу кое-что из инструментов. Особенных.
Арсений подмигнул собеседнику, изображая пальцем правой руки характерный жест, как бы нажимая на невидимый спусковой крючок.
— Нуууу… Такие дела с кондачка не решаются, — собеседник дал жестами сигнал проверить окрестности. — Имеешь виды на что-то конкретное?
— Имею. Я слышал, у вас «дегтярь» есть, почти рабочий?
— Брешут! Как собаки брешут! Кстати, что за псина тебе нагавкала?
— Неважно. Я купить хочу. Для одного коллекционера, в серию «оружие победы». Только надо чтоб экземпляр был рабочий или легко восстановимый.
Потенциальный продавец пропустил мимо ушей слова о «коллекционере» — ещё никто из клиентов не сказал, что берёт для себя. Через пару минут в подвал вернулись «чёрные», которые осматривали окрестности.
— Шеф, всё чисто!
— Ну, вот если рассуждать чисто гипотетически… Есть такая машинка — ДТ. Тот же классический «дегтярь» с блином сверху, только заточенный под бронетехнику, ну, там, приклад складной и всё такое. И диск на 63 патрона, а не на 47. Точнее, четыре диска — один в комплекте и три запасных.
— Уговорил, давай. И все четыре диска. А ещё бы «лимонок» парочку, если есть…
— «Давай». «Давай» жене говорить будешь. Тут ничего не держим — не дураки же! Давай договариваться, где встречаемся. А гранатами и прочей взрывчаткой я не занимаюсь — рисковое дело. Но могу дать наводку…
* * *
Арсений осмотрелся на позиции. Пулемёт Дегтярёва, заботливо отремонтированный и вычищенный, после многолетнего перерыва снова готов к работе. Три запасных диска, хоть Арсений и не рассчитывал истратить весь запас. Взрыв-машинка, рядом провода, до поры воткнутые в землю. Рядом выложены на землю две «лимонки» и штык-нож — на самый крайний случай. До подхода колонны эсэсовцев оставалось ещё около пяти-семи минут. Парень в форме рядового РККА отбросил окурок, одёрнул гимнастёрку. Он был одет во всё чистое. Обмундирование не выглядело новым, но не было и заношенным. Из-за холмов уже доносились звуки «Хорста Весселя». Арсений поправил солдатский медальон на груди, прилёг к пулемёту, провёл стволом по намеченному сектору огня. Июльское солнышко, неразличимо одинаковое в июле 1941-го и очередном июле XXI века, ласково грело спину.
Вот из-за гребня холма показалась «Газель», динамики на её открытом кузове продолжали извергать из себя нацистские марши. Следом двигался открытый лимузин сороковых годов, принадлежавший одному из активистов городской организации. За рулём сидел сам гордый владелец, на заднем сиденье — почётные гости.
Боец подключил провода от заранее заложенных мин к подрывной машинке. Четыре самодельных «клеймора» по рецепту «старое ведро, две-три тротиловых шашки и пять кило металлолома», вкопанные в податливый песок придорожных холмов, ждали своего часа на обочинах. Голове празднично горланящей колонны осталось тридцать метров до рубежа открытия огня.
Большой палец левой руки лёг на кнопку подрыва. Пришло время менять историю. Историю будущего. И начинать Арсений решил с уборки в своём доме…
