А мне Высоцкий никогда не нравился. Поэзией это может назвать только тот, кто о поэзии ничего не знает. Так рифмованые частушки на злобу для, приправленные псевдотюремным калоритом.
Друзья мои, братья Язкины, собирали его "творчество" по крупицам, а мне было приятней послушать Роллинг стонс. Не люблю я этой алко-романтики.
Комментарии
Я разбил об асфальт расписные хрустальные детские замки,
Стала тверже рука и изысканней слог и уверенней шаг,
Только что-то не так,
Если странно молчит, растерявшись, толпа у Таганки,
Если столько цветов, бесполезных цветов в бесполезных руках.
И тогда я решил, обмануть, обвести обнаглевшее время,
Я явился тайком в те места, куда вход для меня запрещен.
Я стучался в свой дом,
В дом где я лишь вчера до звонка доставал еле-еле,
И дурманил меня сладкий запах забытых, ушедших времен.
И казалось: вот-вот заскрипят и откроются мертвые двери,
Я войду во вчера, я вернусь, словно с дальнего фронта, домой.
Я им все расскажу,
Расскажу все, что с ним будет и может быть, кто-то поверит,
И удастся тогда хоть немного свернуть, хоть немного пройти стороной.
И никто не открыл...Ни души в заколоченном брошенном доме.
Я не мог отойти, я стоял, как в больном, затянувшемся сне.
Это злая судьба,
Если кто-то опять не допел и кого-то хоронят,
Это время ушло, и ушло навсегда и случайно вернулось ко мне.
Он не вышел ни званьем, ни ростом;
Не за славу, не за плату,
На свой необычный манер
Он по жизни шагал над помостом
По канату, по канату,
Натянутому, как нерв.
Посмотрите — вот он
Без страховки идёт.
Чуть правее наклон —
Упадёт, пропадёт!
Чуть левее наклон —
Всё равно не спасти!
Но, должно быть, ему очень нужно пройти
Четыре четверти пути.
И лучи его с шага сбивали,
И кололи, словно лавры.
Труба надрывалась, как две.
Крики «Браво!» его оглушали,
А литавры, а литавры, —
Как обухом по голове.
Посмотрите — вот он
Без страховки идёт.
Чуть правее наклон —
Упадёт, пропадёт!
Чуть левее наклон —
Всё равно не спасти!
Но теперь ему меньше осталось пройти —
Уже три четверти пути.
«Ах, как жутко, как смело, как мило!
Бой со смертью, три минуты!» —
Раскрыв в ожидании рты,
Из партера глядели уныло
Лилипуты, лилипуты, —
Казалось ему с высоты.
Посмотрите — вот он
Без страховки идёт.
Чуть правее наклон —
Упадёт, пропадёт!
Чуть левее наклон —
Всё равно не спасти!
Но спокойно, — ему остаётся пройти
[Всего] две четверти пути.
Он смеялся над славою бренной,
Но хотел быть только первым, —
Такого попробуй угробь!
Не по проволоке над ареной,
Он по нервам, он по нервам
Шёл под барабанную дробь.
Посмотрите — вот он
Без страховки идёт.
Чуть правее наклон —
Упадёт, пропадёт!
Чуть левее наклон —
Всё равно не спасти!
Но... замрите — ему остаётся пройти
Не больше четверти пути.
Закричал дрессировщик — и звери
Клали лапы на носилки,
Но прост приговор и суров.
Был растерян он или уверен?!
Но в опилки, но в опилки
Он пролил досаду и кровь!
И сегодня другой
Без страховки идёт,
Тонкий шнур под ногой —
Упадёт, пропадёт!
Вправо, влево наклон —
И его не спасти...
Но зачем-то ему тоже нужно пройти
Четыре четверти пути.
Источник: otblesk.com
Должен быть в любые времена:
Чтобы грудь — почти от подбородка,
От затылка — сразу чтоб спина.
На короткой незаметной шее
Голове удобнее сидеть,
И душить значительно труднее,
И арканом не за что задеть.
Но они вытягивают шеи
И встают на кончики носков:
Чтобы видеть дальше и вернее —
Нужно посмотреть поверх голов.
А.Перов:
Мне сказали вчера, чтоб я был осторожен,-
мол, свихнулся партнер, а другого найти не успели.
Я его пожалел, он был бездарь, но все же
с ним на сцене не раз мы играли и пели.
А сегодня с утра сам не свой, словно ватный, — что за шутки пошли, мне играть с сумасшедшим не светит,
лучше вовсе бы мне не вставать из кровати
и сказаться больным, чем расхлебывать фокусы эти.
Он и раньше всегда, был не слишком нормален,
вечно путал слова и на выход опаздывал часто,
только дела мне нет до его аномалий,
пусть копается с ним психиатр участка.
Мне помреж говорил перед самым началом,
чтоб не лез на рожон, что спокойно играл «по-шекспиру»,
чтоб я нервы свои поберег до финала,
вдруг под самый финал он и впрямь поменяет рапиру…
Я бы рад поберечь, но гляжу и дурею:
мне на все наплевать, я забыл, что вчера говорили.
Он играет, как бог и я просто не смею
не поверить ему и работать в пол силы!
Он быть может и псих, только мне что за дело?
Он играет как бог, значит нынче и мне не до блефа
Я как согнутый лук напряжен до предела
и натерты уже две рапиры до блеска.
Пятый акт, пятый акт. Наступает развязка,
за кулисой уже округлились глаза у помрежа
и в партере уже начинается тряска
и из ложи вопят: «Помогите, зарежет!»
Я иду на клинок. Все по правде сегодня!
Я иду на клинок, на его боевую рапиру.
Я и сам, как и он, был актером негодным,
Но сегодня впервые, все сыграл «по-шекспиру»
А потом «дальнейшее- молчание»,
но сперва положено сполна
заплатить бессонными ночами,
чтобы с глаз упала пелена.
Но сперва положено измерить
годы от купели до креста,
но сперва положено поверить
в строчки, что срываются с листа.
И взрастить в душе своей тревогу.
И срастить тревогу и покой.
И познать далекую дорогу
и прощаясь, взмахивать рукой.
И встречаться и прощаться снова
и врываться в осень из весны,
разрушать вчерашние основы,
создавая завтрашние сны.
И грешить без ханжеского страха
и по чести каяться в грехах,
проиграв последнюю рубаху
с четырьмя тузами на руках.
И почуяв холод за плечами,
выйти в ночь, оставив полный зал,
и сказать «Дальнейшее – молчанье»
и умолкнуть, если все сказал…
Кстати, даже при всем моем уважении к Окуджаве — это его стихотворение очень слабое, а уж про остальных (кроме Е. Евтушенко) умолчу...
И нам не довелось друг друга увидать.
Но верить и любить я у тебя учился,
Ты брат мой по любви, и это не отнять!
Подумать только, мы могли бы повстречаться,
Но все казалось мне — я к встрече не готов.
Теперь не позвонить, теперь не достучаться
И не сказать тебе хотя бы пару слов.
Вот я сижу один на крыше мирозданья
И чокаюсь с твоей немеркнущей звездой.
Не состояться им, отложенным свиданьям,
Но, если есть тот свет, мы встретимся с тобой.
Мы посидим вдвоем у озера забвенья
И выпьем, и споем любимые стихи.
Не знаю их имен, но есть у нас, поверь мне,
И общие друзья, и общие враги.
Я с мыслью о тебе перебираю струны,
Пытаясь угадать, о чем бы ты писал
Теперь, когда в любой пивной, в печати и с трибуны
Услышать можно все — ну, просто чудеса!
Но в этой суете себе порой кажусь я лишним,
И прочь от трескотни мне хочется сбежать
Куда-нибудь туда, в застойное затишье,
Где голос твой звучит, поет твоя душа.
© Владимир Асмолов
и белые салфетки,
рай для нищих и шутов,
мне ж, как птице в клетке ...
"тяжело же столько весить,а хлебнёшь стаканов десять — облегчение ..."
да только вдуматься в смысл этих строк — и уже мороз по коже
А в Вечном огне видишь вспыхнувший танк, Горящие русские хаты, Горящий Смоленск и горящий рейхстаг, Горящее сердце солдата.
Жил артист, жил поэт, жил певец среди нас,
он играл, он писал, он нам пел — он угас,
он угас, как свеча на ветру,
сон пришел — он уснул поутру,
сон пришел не к добру — он уснул навсегда в этот раз.
Жил артист, жил поэт, жил певец — шумно жил,
жил, как пел свою песнь изо всех своих сил,
и хрипел в микрофон его бас,
и струна у гитары рвалась,
не рвалась только связь
между нами и ним, не рвалась.
Жил артист, жил поэт, жил певец — песней жил,
душу всю, сердце все в эту песнь он вложил.
И ушла его песня в народ,
словно Як-истребитель на взлет,
и не смог гололед
помешать ей, не смог гололед.
Жил артист, жил поэт, жил певец наших дней,
не сумел он сдержать бег упрямых коней,
что его по земле так несли,
как нести только кони могли
нашей русской земли,
удивительной русской земли.
угас он угас, да только не как свеча на ветру, а как наркоша на игле
Друзья мои, братья Язкины, собирали его "творчество" по крупицам, а мне было приятней послушать Роллинг стонс. Не люблю я этой алко-романтики.
Мы бредим от удушья.
Спасите наши души,
Спешите к нам!
Услышьте нас на суше — Наш SOS все глуше, глуше.
И ужас режет души
Напополам...
----------
Прошли по тылам мы,
держась, чтоб не резать их сонных,
И вдруг я заметил,
когда прокусили проход,-
Еще несмышленый, зеленый,
но чуткий подсолнух
Уже повернулся
верхушкой своей на восход...
---------
Терпенью машины бывает предел,
И время его истекло.
Но тот, который во мне сидел,
Вдруг ткнулся лицом в стекло.
Убит он! Я счастлив, лечу налегке,
Последние силы жгу.
Но что это, что?! Я в глубоком пике
И выйти никак не могу!
Досадно, что сам я немного успел,
Но пусть повезет другому.
Выходит, и я напоследок спел:
«Мир вашему дому!»
-----------
Это не поэзия?
Вам дарит возможность БЕСПОШЛИННО видеть восход.
Разве это не стихи?
Какая поэзия в "Я не могу удовлетвориться"?, пожалуй меньше поэзии только в "голубых ботинках" Пресли.