PapaMishka

Гундабадский мятеж грянул нежданно, как приступ пацифизма у тролля. В Мордоре, к слову, северных собратьев и за орков не считали. Называли пренебрежительно «гоблами» или «кротоедами» (если Мордор со всех сторон окружали многолюдные королевства, то в горах человечиной питались редко – все больше двуногая скотинка приходила караванами с Востока и по грабительской цене). А тут после очередной голодной зимы по пещерам прокатился слух, будто последний караван местный царек зажал для себя и своих, и гобла словно озверела. Царька — моргульского ставленника — разорвали на части, а вместо него выдвинулся местный воин по имени Азог – сильный, беспощадный и хитрый, короче обладающий всеми качествами, необходимыми орочьему лидеру.
Первым делом вождь Азог запретил Всеобщий язык, на котором издревле общались меж собою орочьи ватаги и племена. Вместо него в Гундабаде велено было говорить исключительно на северном диалекте Темной речи – наречье столь же древнем, сколь и мало кому известном. Начались гонения на кланы, традиционно близкие Мордору и Темному делу. Великий Гундабадский шаман – старый урук чуть ли не эльфийского возраста, переживший добрую сотню вождей – спешно сочинил предание, согласно которому северный кланы являются прямыми потомками первого поколения орков, бежавших в горы после падения изначальной Империи Зла. Над вратами пещерного города водрузили новое знамя – черно-белое, символизирующее белые вершины Мглистого хребта и верность идеалам Моргота.
Вполне, согласитесь, разумные меры, но отчего-то в пещерах сытнее не стало. Тогда великий вождь приказал готовиться к походу на Морию.

В Мордоре, тем временем, царил хаос. Назгулы месяцами пропадали в Дол-Гулдуре по каким-то своим делам, и предоставленные самим себе орки будто с ума посходили. С минуты на минуту ожидали нашествия с Мглистого. Совет вождей послал на северную границу отряд разведчиков, но когда те возвращались, их приняли за передовые вражеские отряды и расстреляли из луков. На самом Совете чуть не каждое собрание превращалось в резню: то один, то другой племенной вожак (копчиком чувствуя уникальный шанс свести старые счеты, не опасаясь последствий) обвинял недругов в пособничестве гундабадцам и хватался за нож. Вдоль дорог болтались на виселицах сотни «платных агентов Азога», а моргульского наместника из черных нуменорцев вошедшие в раж уруки объявили «гондорским наймитом», убили и съели.
Неделею позже один из стражей на стене в Кирит-Унголе, исключительно со скуки обозвал орка из другого племени «гоблом», за что немедленно получил по зубам рукоятью ятагана. На визг его сбежались из казармы приятели обоих охранников, и началась общая драка. В ход пошло оружие, а потом кто-то случайно забросил пылающий факел на склад «удунского огня».

Крысолов способен вывести все, что угодно.
Ему приходилось выводить бородавки и камни из печени. Он выводил крыс из чумных городов и саранчу с полей. Евреев из Египта и предателей на чистую воду. Он выводил русских из окружения и ирландцев из паба (и наоборот).
И только с женой его Талант отказывает, и все, что он может, это выводить ее из себя.

- Чьи это стихи? — вскричал воспламененнй дон Рупат.
— Мои, — скромно ответил Румата. — Там еще есть…
— Гоп-стоп, ты отказала в ласке мне.
Гоп-стоп, ты так любила звон монет.

Колхозников в деревне было семеро. Три китайца, три корейца и жутенькая 40-летняя бельгийка по прозвищу Безрыбище, служившая им общественной женой, так как ничего другого она делать не умела. Как полагается в коммунальном хозяйстве, когда колхозники работали вместе, всякий норовил сачковать, а когда раздельно, то тащили все, до чего могли дотянуться. Но относились к ним местные, в принципе, неплохо, потому что в отличие от афроказаков или зареченских душманов, были они народом тихим и непьющим.

Нынче утром у дома участкового собрались все коммунары-мужчины. Безрыбище в это время обычно занималась йогой на пустыре за колхозным бараком (под Мирей Матьё в обтягивающем трико на голое тело). На нее приезжали посмотреть со всей округи. Мужики говорили, что отрезвляющий эффект был – куда там купанию в проруби.

В детстве Чузмана много били. Слишком уж крепкий исходил от него дух «еврейского мальчика из хорошей семьи». Не помогало и то, что звался он тогда Дядькиным по матери, коротко стригся, не давая отрастать предательским кудряшкам, а первую же всученную ему скрипку расколотил о пол, как заправский рок-гитарист. Существовало два усугубляющих обстоятельства, унаследованных им от прадеда – одесского налетчика: наглые глазенки и невероятное упрямство. Ну как, скажите, не начистить пятак субтильному жиденку, который ТАК на тебя смотрит, а на «Дай десять копеек» отвечает «Не дам».
В общем, будущего святого агента били много. Папа хвалил за «непротивление злу насилием», мама плакала, а мамин братец* попытался было научить единственного племяша секретам смертельной борьбы древних инков, но после того, как тот вышиб стеклянную дверку польского гарнитура, отрабатывая прием «Медвежонок Дычктлан чешет пяткой затылок обезьянке Тикитау», занятия пришлось прекратить.

В университете все переменилось. Во-первых, среда, в которой он крутился, изрядно осемитилась, а кроме того хулиганы в этом возрасте уже предпочитали доказывать свою мужественность иными способами. Главным образом, в компании безотказных мехматовок. У Чузмана появились друзья, в чьей компании он и решил справить Новый год.

-И чего ты меня сюда притащил? — прошипел Чузин, озирая забитый школьный концертный зал. – Нет, не люблю я все же вашу Америкую — А что так? – вскинулся новоиммигрант Чузман. – Все толстые и слишком много улыбаются? — Если бы. Ты понимаешь, у меня полное ощущение, что я на машине времени попал в собственное детство. И далеко не самую лучшую ее часть, — московский Избранный указал на огромный портрет Президента над заполнившим сцену разноцветным и разновозрастным детским хором. Английского Чузин агрессивно не знал, но песня отчего-то вызвала весьма определенные ассоциации. «И Ленин такой молодой…» – гнусаво наговаривал внутренний переводчик.

- Так чем ты здесь занимаешься? – спросил Иван, хмурясь. – А то что-то ты пропал с наших шабашей…
— Да семья, знаешь. Куда мне нынче по крышам за демонами скакать. Вот, креативное агентство открыл.
— И как успехи?
— Переменные, — туманно откликнулся Святой агент в отставке. – К примеру, местное гей-движение заказало мне что-нибудь социально значимое. Теперь представь — на картинке эдакий гламурненький напомаженный парнишка, в обтягивающих джинсах и розовым поясом шахида на талии. И подпись «Intifaggots – сексуальные меньшинства за справедливую борьбу палестинского народа».
— И что заказчик? – поинтересовался Чузин.
Чузман пожал плечами.
— Не поняли. Обиделись. Подали в суд.
Под громовые аплодисменты хор покинул сцену.

- Темный Властелин повержен! – вскричал Самый Главный Герой, и Светлое воинство ответило радостным ревом. – Зло потерпело окончательное поражение, и отныне наступает эпоха торжества… – его дернули за рукав.
— Простите, — обратился к нему незнакомый серый человечек, — вы скоро заканчиваете?
— Что? – растерялся СГГ.
— Мы бы хотели попросить вас и ваших соратников покинуть Цитадель Зла, равно как и территорию Темной страны, которая отныне принадлежит нам, — человечек внимательно посмотрел на багровеющего героя и пояснил. – По праву победителей.
— Вы хотите сказать, что победили вы?
— Разумеется. Ну не вы же.
— А кто же еще? – искренне удивился великий воитель. – Как известно, в сказке всегда побеждает Добро.
— Вот именно, в сказке Всегда побеждает Добро, — радостно согласился человечек, протягивая Самому Главному Герою свою визитку.
— Господин Эн, — прочитал тот. — Председатель правления ВСЕГДА – ВсеСказочной Единой Гильдии Держателей Акций.

- Да быстрее же ты, — подбадривая самого себя, первокурсник влетел в кабинку мужского туалета, на ходу расстегивая ремень.
До начала следующей пары оставалось всего пятнадцать минут.
— Черт, — внезапно замер он, — бумага кончилась.
Первокурсник выскочил из кабинки и заколотил в соседнюю дверь.
— Эй, есть там кто-нибудь!
— Есть, — тоненько пискнули из-за двери.
— Кто там? – нахмурился будущий герой.
— Это я, Грура.
— Полугоблинша? Ты чего здесь делаешь? – удивился первокурсник. – Это ж мужской туалет.
За дверью раздался протяжный всхлип.
— Девчонки… – завыла Грура. – Дразняцца… Вот и буду здесь сидеть, пока не умру-у!
— Ну ладно тебе, — замущался первокурсник, — обойдется. Ты это, — спохватился он, — кинь мне бумагу. А то в моей кабинке кончилась.
— Не-ет, я не буду открывать дверь! – ныла полугоблинша.
— Да не открывай, поверх брось!
— Не-ет, пусть сначала Аиса возьмет свои слова обратно.
— О чем ты, какие слова?
— Она сказала, что стоит мужчине на меня посмотреть, как он с особенной лаской начинает думать о собственной ладошке… Ду-ура!
— Погоди-погоди, — перебил ее первокурсник, — так если она извиниться, ты дашь мне рулон?
— Да-а…

На переменах будущие героини собирались у трибун на оркбольном поле Школы. Из под кожаных мини-юбок торчали тоненькие ножки, зато наверху все было в полном порядке – под форменный кольчужный бюстгальтер девушки традиционно подсовывали скрученные наволочки.
— Которая тут Аиса? – хмуро спросил первокурсник, расправляя узенькие плечи.
— Ну я, — выступила вперед блондинка со скобами во рту. – Чего надо?
— Ты это, извинилась бы перед Грурой…
— Ой, никак влюбился, — девчонки пакостно захихикали. – Ну, скажи откровенно, приглянулась тебе она? Джентельмен предпочитает клыкастых?
— Да ну тебя, — отмахнулся первокурсник, — просто мне надо.
— Ежели надо, то и для меня ты кое-что сделаешь, — обрадовалась Аиса.
Будущая гроза чудовищ возмущенно засопела.
— Да побойся Богов, у меня ж дела.
— Важные? — поинтересовалась блондинка.
— И с каждой минутой становятся все важнее и важнее.
— Значит, сделаешь так, как я скажу, — отрезала Аиса. – Пойдешь к Брану Варвару и скажешь, чтобы он меня на свидание пригласил. Тогда поговорим про Груру.

-Слышь, ты!
Оборотень с рычанием обернулся, но тут же спрятал клыки, увидев в руке Чузина кистень – серебряный шипастый шар на серебряной же цепочке.
— Отстань от человека, — приказал Иван, кивая в сторону прочно обосновавшегося на крыше трамвайной остановке трясущегося пьяненького мужичка.
Юный вервольф тоскливо заскулил.
— А у меня это… Лицензия на охоту, — тоненько тявкнул он.
— Ты что, охренел? – опешил Чузин. – Я тебе что, Ночной дозор? Проваливай, кому говорят.

- But lo! The morning peeps over the eastern steeps
And the rustling birds of dawn the earth do scorn, — проговорил связанный носферату, с тревогой поглядывая на бледнеющие небеса.
Чузин английский знал в пределах киношных ругательств, порою различаемых за гнусавыми голосами отечественных переводчиков-любителей, и буйного веселья, которым сопровождалось прохождение в школе словосочетания «Who is». А поэзию он и вовсе не любил*. Поэтому он ничего не ответил, а только поудобнее перехватил осиновый кол.
— Отпустил бы ты меня, — жалобно проскулил кровосос. – В самом деле, я ведь на твоей стороне.
— Добрых вампиров не бывает, — заметил Чузин, занося молоток.
— Да не вам-пир я! – вскричал несчастный. – Я им-пир.
— Кому «им»? – не понял Иван.
— Ну, им. Им! Тем, которые: «они во всем виноваты», — пояснил носферату. — Вот из «них» я и пью кровь. Разумеется, всевозможная Мировая Закулиса слишком хорошо защищена, но, скажем, злобного начальника или вредного соседа я вполне могу покусать…
Чузин опустил молоток.
— А тещу? – спросил он дрожащим голосом.
— Конечно, — радостно закивал импир, — могу и тещу.
Избранный вздохнул, и руки его сами собой потянулись к узелкам.

* Единственным поэтическим творением Чузина был успешно сплагиаченый и вставленный в сочинение в стих:
«Ничего на свете лучше нету,
Чем страна моя – Страна Советов.
Коммунистам не страшны тревоги,
Ильича нам дОроги дорОги»,
столь понравившийся классной его третьего-бэ Антонине Ивановне** – ярой детоненавистнице, в жизни не смотревшей мультфильмы.

** С трудом пережив крушение идеалов в бурные перестроечные и после-перестроечные годы, Антонина Ивановна совершенно воспрянула духом при новой власти. Пару лет назад она выпустила книгу, в которой убедительно доказала, что все библейские события, на самом деле произошли в России, и только потом были перевраны зловредными евреями. В частности, Господь боролся вовсе не с Иаковом, с а Ильей Муромцем, Египетское пленение описывает 300-летнее татаро-монгольское иго, а Иисус Христос родился в Рязани, ходил по водам Чудского озера, был предан Иудой из Рублевки и распят на Красной площади.
В настоящее время бывшая первая учительница Чузина работает над новой трактовкой «Рамаяны», в которой ей видится история воцарения дома Романовых.