Тоже верно. Но минус у практики раскулачивания очень уж жирный вышел. Слишком уж по-шариковски всё проводилось. 20 коров, 40 коз-овец, амбары-овины — кулак! 3 коровы, не пьющий, работящий — тоже кулак! Почему не пьёт? Почему 3 коровы, когда у нас бедных пьяниц 1 корова на троих? Под суд его!
А кто проводил раскулачивание? Быдло, которое само работать не умело, не любило и не хотело. Маргиналы всех мастей. А для них любой, кто просто работает, а не пьёт-гуляет с ними, враг.
Лучше отобрать и поделить, а когда пропьём отобранное, что-нибудь придумаем.
Кажется все революции, начинались благородными идеями, а их плодами пользовались ублюдки и быдло, которые потом ещё и начинали убивать друг друга, заливая всё вокруг кровью.
Мего прадеда так раскулачили, у него было 2 лошади (детей было 12шт.). Пришёл деревенское ЧМО сватать его дочку, прадед естественно отказал. Тот и стуканул куда следует, раскулачили а в доме устроили сельсовет. А так было крепкое хозяйство, потомучто работали все. Было это в Джанкое.
Это ты так рассказываешь, но ты — лицо ангажированое. Ты же не будешь рассказывать, как твой прадед за недоимки должника батогами забил, как колхозные склады поджигал, технику колхозникам портил, проводил антисоветскую агитацию.
Лучше задумайся, если твой прадед такой хороший человек был — что же за него в селе никто не заступился?
Если было так, что стыдно признаться, я бы вообще ничего не писал, а думал бы уже как бы завладеть чужой душой )) и поживиться. Да и в общем, какой смысл мне оправдываться? Вот такие, как Вы, ходили "тройками" НКВД с пистолетом, решая кто кулак, а кто нет.. Увидели коней хороших, да дом железом обитый — всё — кулак, чего далеко идти, ноженьки утруждать =)
Ну вот, теперь тот, кто не в состоянии признать, что его прадед, возможно, был не совсем честным и порядочным человеком — будет выдавать свои недалёкие суждения о том, есть или нет у других аргументы.
Ты вошёл в режим тролля, ты не в состоянии здраво судить в принципе.
"как твой прадед за недоимки должника батогами забил, как колхозные склады поджигал, технику колхозникам портил, проводил антисоветскую агитацию."
Дурачок, а с чего Вы взяли, что прадед фигуранта вообще это делал?
Тмб как это в то время можно было должника батогами забить? Во время крепостного права — возможно, барин и мог забить, но кредитор в описываемое время — нет.
В то время могли даже собственных внуков убить, не то что должника, мать родную со свету сжить.
Вот даже Шолохов вас описал:
Из рассказа жены он узнал, что недавно приходили четыре старухи и настоятельно требовали, чтобы их провели к господам офицерам. Старухам не терпелось узнать, когда офицеры, с помощью приютившего их Якова Лукича и других гремяченских казаков, начнут восстание и свергнут безбожную Советскую власть. Тщетно жена Якова Лукича заверяла их, что никаких офицеров в доме не было и нет. В ответ на это горбатая и злая бабка Лощилина разгневанно сказала ей: "Молода ты мне, матушка, брехать! Твоя же родная свекровь говорила нам, что офицерья ишо с зимы проживают у вас в горнице. Знаем, что живут они, потаясь людей, но ведь мы же никому не скажем про них. Веди нас к старшему, какого Александром Анисимычем кличут!"
...Входя к Половцеву, Яков Лукич испытывал уже знакомый ему трепет. Он думал, что Половцев, услышав о случившемся, взбесится, даст волю кулакам, и ждал расправы, по-собачьи покорный и дрожащий. Но, когда он, сбиваясь и путаясь от волнения, однако ничего не утаив, рассказал все, что услышал от жены, Половцев только усмехнулся:
— Нечего сказать, хороши из вас конспираторы... Что ж, этого и надо было ожидать. Стало быть, подвела нас твоя мамаша, Лукич? Что же теперь будем делать, по-твоему?
... Яков Лукич вернулся домой и, улегшись спать необычайно сурово подвинул к краю жену, сказал:
— Ты вот что... ты мать больше не корми... и воды ей не давай... она все равно помрет не нынче-завтра...
Жена Якова Лукича, прожившая с ним долгую и нелегкую жизнь, только ахнула:
— Яша! Лукич! Ты же сын ее!
И тут Яков Лукич, чуть ли не впервые за все время совместного и дружного житья, наотмашь, с силой ударил немолодую свою жену, сказал приглушенно и хрипло:
— Молчи! Она же нас в такую трату даст! Молчи! В ссылку хочешь?
Яков Лукич тяжело поднялся, снял с сундука небольшой замок, осторожно прошел в теплые сени и замкнул дверь горенки, где была его мать.
Старуха услышала шаги. Давным-давно она привыкла узнавать его по шагам... Да и как же ей было не научиться распознавать слухом даже издали поступь сына? Пятьдесят с лишним лет назад она — тогда молодая и красивая казачка, — отрываясь от домашней работы, стряпни, с восторженной улыбкой прислушивалась к тому, как неуверенно, с перерывами шлепают по полу в соседней горнице босые ножонки ее первенца, ее единственного и ненаглядного Яшеньки, ползунка, только что научившегося ходить. Потом она слышала, как вприпрыжку, с пристуком, топочут по крыльцу ножки ее маленького Яшутки, возвращающегося из школы. Тогда он был веселый и шустрый, как козленок. Она не помнит, чтобы в этом возрасте он когда-нибудь ходил, — он только бегал, и бегал-то не просто, а с прискоком, вот именно как козленок... Тянулась жизнь — как и у всех, кто живет, — богатая длинными горестями и бедная короткими радостями; и вот она — уже пожилая мать — недовольно вслушивается по ночам в легкую, как бы скользящую походку Яши, стройного и разбитного парня, сына, которым она втайне гордилась. Когда он поздно возвращался с игрищ, казалось, что чирики его почти не касаются половиц, — так легка и стремительна была его юношеская поступь. Незаметно для нее сын стал взрослым, семейным человеком. Тяжеловесную уверенность приобрела его походка. Уже давно звучат по дому шаги хозяина, зрелого мужа, почти старика, а для нее он по-прежнему Яшенька, и она часто видит его во сне маленьким, белобрысым и шустрым мальчуганом...
Вот и теперь, заслышав его шаги, она спросила глуховатым, старушечьим голосом:
— Яша, это ты?
Сын не отозвался ей. Он постоял возле двери и вышел во двор, почему-то ускорив шаги. Сквозь дремоту старуха подумала: "Хорошего казака я родила и доброго хозяина, слава богу, вырастила! Все спят, а он на баз пошел, по хозяйству хлопочет". И горделивая материнская улыбка слегка тронула ее бесцветные, высохшие губы...
С этой ночи в доме стало плохо...
Старуха — немощная и бессильная — все же жила; она просила хоть кусочек хлеба, хоть глоток воды, и Яков Лукич, крадучись проходя по сенцам, слышал ее задавленный и почти немой шепот:
— Яшенька мой! Сыночек родимый! За что же?! Хучь воды-то дайте!
...В просторном курене все домашние избегали бывать. Семен с женой и дневали и ночевали во дворе, а жена Якова Лукича, если хозяйственная нужда заставляла ее бывать в доме, выходила, трясясь от рыданий. Но когда к концу вторых суток сели за стол ужинать и Яков Лукич после долгого безмолвия сказал: "Давайте пока это время переживем тут, в летней стряпке", — Семен вздрогнул всем телом, поднялся из-за стола, качнулся, как от толчка, и вышел...
...На четвертый день в доме стало тихо. Яков Лукич дрожащими пальцами снял замок, вместе с женой вошел в горенку, где когда-то жила его мать. Старуха лежала на полу около порога, и случайно забытая на лежанке еще с зимних времен старая кожаная рукавица была изжевана ее беззубыми деснами...
Но с чего Вы обвиняете прадеда Kechkimet-а в том, что он не совершал? Ведь Вы и доказательств-то привести не могете, разве что как в том анекдоте — "раз так, то и за изнасилование сажайте, аппарат же есть!".
Вот прям как у меня. Прадед с прабабкой мои — имели большое хозяйство, уважением пользовались за трудолюбие, в долг не давали, только за работу платили, сами (вдвоём!!) дом построили — бооольшой примерно 12 на 12, 8 окон по фасаду. Коровы, кони, овцы и пр. А потом из областного центра пришли, и обоих на каторгу за кулачество. Когда вернулись в доме уже сельсовет был =)
Самое интересное, что дочь их — бабка моя по матери, была зам. председателя потом (примерно в 60-70-ых), и кабинет у неё был, читай, в своем доме (родительском) — в доме сельсовета. Вот каламбур мля...
"борьба с ними была совершенно правильной и оправданной с точки зрения закона." Какой уж там закон... По закону преступление надо ещё доказать, а по жизни тупо составлялся список — и в теплушки...
Закон написанный кровью народа, простого труженика, а не сословному как сейчас.Не потому закону что табуреткин и Васильева, а чуть позже и мента в 9 лярдами отпустят
Однако. Читаю, и поражаюсь: как это кулак умудряется заставить односельчан брать у него кредит или пить его горькую? Наверняка он деньги тайком подбрасывает, а водку заливает в горло, пока его подручные держат бедного соседа?
Если знаешь, что отдать долг не сможешь, зачем берёшь? Если пить это плохо, зачем пьешь? Но во всем ведь не сам, а кулак виною :)
Комментарии
Разве не было такого?
Лучше отобрать и поделить, а когда пропьём отобранное, что-нибудь придумаем.
Кажется все революции, начинались благородными идеями, а их плодами пользовались ублюдки и быдло, которые потом ещё и начинали убивать друг друга, заливая всё вокруг кровью.
Лучше задумайся, если твой прадед такой хороший человек был — что же за него в селе никто не заступился?
Шолохова почитайте, он хорошо те события описывал, правда в другом ракурсе.
Конечно нет, ты будешь рассказывать байки про "крепкое хозяйство" и белых и пушистых кулаков.
Стыдно признаться, что происходишь из рода мироеда-кровососа, не так ли?
Лучшее доказательство моей правоты — твоя приверженность ужимкам демагогии.
Ты вошёл в режим тролля, ты не в состоянии здраво судить в принципе.
Дурачок, а с чего Вы взяли, что прадед фигуранта вообще это делал?
Тмб как это в то время можно было должника батогами забить? Во время крепостного права — возможно, барин и мог забить, но кредитор в описываемое время — нет.
Вот даже Шолохов вас описал:
Из рассказа жены он узнал, что недавно приходили четыре старухи и настоятельно требовали, чтобы их провели к господам офицерам. Старухам не терпелось узнать, когда офицеры, с помощью приютившего их Якова Лукича и других гремяченских казаков, начнут восстание и свергнут безбожную Советскую власть. Тщетно жена Якова Лукича заверяла их, что никаких офицеров в доме не было и нет. В ответ на это горбатая и злая бабка Лощилина разгневанно сказала ей: "Молода ты мне, матушка, брехать! Твоя же родная свекровь говорила нам, что офицерья ишо с зимы проживают у вас в горнице. Знаем, что живут они, потаясь людей, но ведь мы же никому не скажем про них. Веди нас к старшему, какого Александром Анисимычем кличут!"
...Входя к Половцеву, Яков Лукич испытывал уже знакомый ему трепет. Он думал, что Половцев, услышав о случившемся, взбесится, даст волю кулакам, и ждал расправы, по-собачьи покорный и дрожащий. Но, когда он, сбиваясь и путаясь от волнения, однако ничего не утаив, рассказал все, что услышал от жены, Половцев только усмехнулся:
— Нечего сказать, хороши из вас конспираторы... Что ж, этого и надо было ожидать. Стало быть, подвела нас твоя мамаша, Лукич? Что же теперь будем делать, по-твоему?
... Яков Лукич вернулся домой и, улегшись спать необычайно сурово подвинул к краю жену, сказал:
— Ты вот что... ты мать больше не корми... и воды ей не давай... она все равно помрет не нынче-завтра...
Жена Якова Лукича, прожившая с ним долгую и нелегкую жизнь, только ахнула:
— Яша! Лукич! Ты же сын ее!
И тут Яков Лукич, чуть ли не впервые за все время совместного и дружного житья, наотмашь, с силой ударил немолодую свою жену, сказал приглушенно и хрипло:
— Молчи! Она же нас в такую трату даст! Молчи! В ссылку хочешь?
Яков Лукич тяжело поднялся, снял с сундука небольшой замок, осторожно прошел в теплые сени и замкнул дверь горенки, где была его мать.
Старуха услышала шаги. Давным-давно она привыкла узнавать его по шагам... Да и как же ей было не научиться распознавать слухом даже издали поступь сына? Пятьдесят с лишним лет назад она — тогда молодая и красивая казачка, — отрываясь от домашней работы, стряпни, с восторженной улыбкой прислушивалась к тому, как неуверенно, с перерывами шлепают по полу в соседней горнице босые ножонки ее первенца, ее единственного и ненаглядного Яшеньки, ползунка, только что научившегося ходить. Потом она слышала, как вприпрыжку, с пристуком, топочут по крыльцу ножки ее маленького Яшутки, возвращающегося из школы. Тогда он был веселый и шустрый, как козленок. Она не помнит, чтобы в этом возрасте он когда-нибудь ходил, — он только бегал, и бегал-то не просто, а с прискоком, вот именно как козленок... Тянулась жизнь — как и у всех, кто живет, — богатая длинными горестями и бедная короткими радостями; и вот она — уже пожилая мать — недовольно вслушивается по ночам в легкую, как бы скользящую походку Яши, стройного и разбитного парня, сына, которым она втайне гордилась. Когда он поздно возвращался с игрищ, казалось, что чирики его почти не касаются половиц, — так легка и стремительна была его юношеская поступь. Незаметно для нее сын стал взрослым, семейным человеком. Тяжеловесную уверенность приобрела его походка. Уже давно звучат по дому шаги хозяина, зрелого мужа, почти старика, а для нее он по-прежнему Яшенька, и она часто видит его во сне маленьким, белобрысым и шустрым мальчуганом...
Вот и теперь, заслышав его шаги, она спросила глуховатым, старушечьим голосом:
— Яша, это ты?
Сын не отозвался ей. Он постоял возле двери и вышел во двор, почему-то ускорив шаги. Сквозь дремоту старуха подумала: "Хорошего казака я родила и доброго хозяина, слава богу, вырастила! Все спят, а он на баз пошел, по хозяйству хлопочет". И горделивая материнская улыбка слегка тронула ее бесцветные, высохшие губы...
С этой ночи в доме стало плохо...
Старуха — немощная и бессильная — все же жила; она просила хоть кусочек хлеба, хоть глоток воды, и Яков Лукич, крадучись проходя по сенцам, слышал ее задавленный и почти немой шепот:
— Яшенька мой! Сыночек родимый! За что же?! Хучь воды-то дайте!
...В просторном курене все домашние избегали бывать. Семен с женой и дневали и ночевали во дворе, а жена Якова Лукича, если хозяйственная нужда заставляла ее бывать в доме, выходила, трясясь от рыданий. Но когда к концу вторых суток сели за стол ужинать и Яков Лукич после долгого безмолвия сказал: "Давайте пока это время переживем тут, в летней стряпке", — Семен вздрогнул всем телом, поднялся из-за стола, качнулся, как от толчка, и вышел...
...На четвертый день в доме стало тихо. Яков Лукич дрожащими пальцами снял замок, вместе с женой вошел в горенку, где когда-то жила его мать. Старуха лежала на полу около порога, и случайно забытая на лежанке еще с зимних времен старая кожаная рукавица была изжевана ее беззубыми деснами...
Но с чего Вы обвиняете прадеда Kechkimet-а в том, что он не совершал? Ведь Вы и доказательств-то привести не могете, разве что как в том анекдоте — "раз так, то и за изнасилование сажайте, аппарат же есть!".
Самое интересное, что дочь их — бабка моя по матери, была зам. председателя потом (примерно в 60-70-ых), и кабинет у неё был, читай, в своем доме (родительском) — в доме сельсовета. Вот каламбур мля...
Если знаешь, что отдать долг не сможешь, зачем берёшь? Если пить это плохо, зачем пьешь? Но во всем ведь не сам, а кулак виною :)