А мне статья понравилась – очень показательная. После компании 1912 года к России присоединили Польшу. Жиды строго на строго запрещали евреям выезжать в Россию. Долго, более 40 лет. Статья прекрасно это иллюстрирует. Перепись населения при Николае II показла, что в русском(???) городе Смоленске проживает более 70% евреев. «Русская культура без евреев» начинается как раз со средины 19 века.А до этого этой самой «культуры…» как бы и не существовало.
И то, что СМИ полностью в жидовских руках – это тоже не секрет. В ЦК ВКП(б) неевреев было только двое: Сталин и Калинин. Основной костяк ВЧК приехал вместе с Бронштейном создавать для русских «светлое будущее» из США, многие, даже прожив в России десяток лет, так и не научились говорить по-русски – настоящие ЧеКисты. А в фильмах показывают зверства исключительно этнических русских. Ну, просто "жуткий сталинизм".
И стишок в конце понравился. Когда-то была блатная феня – остатки языка русских скоморохов, а сегодня это на 70% идиш. Даже словарный запас учить не нужно – достаточно знать феню, русскую(?).
Вот бы еще почитать статью: «Сталевары без евреев» или «Шахты и рудники без евреев», или о каком-нибудь вредном химическом производстве… Фантастика!
А по-настоящему этих людей просто жаль. Сегодня их на нашем шарике проживает в полтора раза больше, чем этнических русских. Хоть до Второй мировой всё было наоборот. А через десять лет… Если всё пойдёт по сценарию христианской Библии, то в живых останется 144 000, а если по жидовскому Талмуду, то 6 000 и евреи будут зажигать ещё одну минору в связи с мировой Ханукой.
Язык очень интересный. Например слово «ариец» — это искаженное древнее слово «арец» (ru.wikipedia.org), что означает земляк, соплеменник. А теперь угадайте с трёх раз: может ли «истинный ариец» быть «антисемитом»?
А слово "товарищ" — это искаженное "тов арец", то есть добрый земляк.
Конечно-конечно, кто спорит что Октябрьская революция, как и ВОВ, затеянная евреем Гитлером, были частями всемирного жидоеврейского заговора борьбы за всемирную власть. Как же иначе!!! :))
Кстати, не смешиваите идиш с ивритом, это совершенно разные языки.
Специально для партайгеноссе 123456belik (печь освенцима), выдающего себя за специалиста по Аушвицу, Циклону Б, Наждаку, Напалму, Мордобою и т.д., ЕЩЁ ОДНА ПОУЧИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ. А НАЧАЛО — вот здесь:
Взято из книги "Из дома рабства". Автор — Ион Деген, известный киевский хирург-ортопед-травматолог, участник ВОВ, танкист, многократно раненный. С 1977 г. и по сей день живёт в Израиле.
Место и время действия — Киев, 1951 год. Автор пришёл устраиваться на работу.
Хорошее настроение при чтении гарантировано.
Там есть ещё много такого.
Т-образный стол протянулся во всю длину огромного кабинета. Во главе стола в массивном тронообразном кресле под большим портретом товарища Сталина в форме генералиссимуса, громоздился многопудовый мужчина лет пятидесяти в просторном сером костюме с избыточно длинными рукавами, в красивой вышитой сорочке-"антисемитке". Узенькие насмешливые глазки на крупном жирном лице, выражение сытости и самодовольства выставлялись в двух экземплярах — натура и отражение в идеально полированной деке стола. Сбоку, на краешке мягкого стула пристроилась стареющая женшина с невероятно рыжими, почти карминно-красными волосами.
(Через двадцать два года на консультацию, тяжело навалившись на палку, принесет свои вздувшиеся суставы несчастная старуха с остатками волос, ярко-рыжими на концах и грязно-седыми у корня. Бывший секретарь партийного комитета института усовершенствования врачей с тревогой, заискивая, будет вглядываться в меня, пытаясь определить, узнал ли я ее. И я не отвечу на ее молчаливый вопрос, потому что буду понимать, чувствовать, как она хочет остаться неузнанной.)
Я подошел к перекладине буквы Т, представился объяснил причину посещения. Директор, он же профессор Кальченко, заведующий кафедрой хирургии, спокойно выслушал меня и, подавляя послеобеденную отрыжку, лениво переспросил:
— Клинический ординатор кафедры ортопедии? Как фамилие? Упервые слышу.
— Простите, профессор, вот копия приказа по министерству. Оригинал вам был вручен три недели тому назад.
— А шо мени тот приказ. Тот приказ, як кажуть, мне ни шо. Мой приказ это сила.
— Три недели тому назад вы сказали моему шефу, что ваш приказ будет отдан в тот же день.
— Понятие не имею. А шо, шеф, як кажуть, родичем приходится? Уродственник?
— Нет, не родственник. — Мне следовало бы сесть. Я мечтал об этом. Но, естественно, не смел без приглашения.
— Ну як же не родственник. Есть у него дочка?
— Простите, профессор, возможно, и у вас есть дочка, но мы же не родственники.
Огромные усилия прилагал я, чтобы оставаться сдержанным и спокойным. То ли от боли, то ли от голода кабинет директора начал терять реальные очертания. Рыжеволосая женщина где-то далеко, словно в перевернутом бинокле, а монгольские глазки приблизились так, что можно достать их кулаком. Снова спрашивает фамилию. Снова говорит, что слышит ее впервые. Снова разговор о дочке шефа. Только мой приказ это сила. Я что-то отвечал, не слыша ответов.
— А чего вы с палочкой, як кажуть, ходите?
— Ранение.
— Ранение? А хиба это у вас не с детства?
— Нет.
— Ранение, значит. При эвакуации, или баловство, як кажуть, какое?
— Нет, в танке. Во время атаки.
— Да ну! А я думал, что это у вас с детства. Значит, ранение?
— Да.
— На фронте, говорите?
— Да.
— А як же! У вас там, як кажуть, целая куча орденов . — Упиваясь своей памятью, директор безошибочно перечислил все мои награды.
Самодовольная свинья! Фамилию впервые слышит!
— А взагали, як кажуть, ордена можно купить в Ташкенте.
Я поставил свою тяжелую палку в угол буквы Т. Я понимал, что этого нельзя делать, что это какое-то безумие. Но совладеть с собой не мог. Вытянутой левой рукой я схватил узор "антисемитки", вобрал в ладонь вместе с волосами на груди. Рванул на себя. И тут же прямой правой всего себя вложил в удар. Черная струя из разбитого носа в красный цвет изменила цвета узора на "антисемитке". Два багрово-синих кровоподтека мгновенно вздулись, еще больше сузив щелки монгольских глаз.
В течение пятнадцати минут ярко-рыжая дама не проронила ни единого звука. Но в этот миг из нее вырвался мощный вопль, услышанный в шуме приемной.
Распахнулись обе половины двери, и появился ученый совет in согроге. На лицах вся гамма чувств — от возмущения действительного и деланного до безуспешно скрываемого удовольствия. Я схватил свою палку и, стараясь быть спокойным, голосом, которым когда-то, перекрывая грохот танка, отдавал команды, произнес:
— Я тебе, падло, покажу, как можно купить ордена в Ташкенте! — И сквозь расступившуюся толпу профессоров быстро вышел из кабинета.
Через полчаса я уже был в министерстве здравоохранения. Месяцами нельзя пробиться на прием к заместителю министра по кадрам. Но сейчас он ждал меня, оповещенный обо всем, что произошло у директора института. Едва я переступил порог приемной, отворилась дверь, и высокий красавец, весело улыбаясь и обняв меня за плечи, уволок в кабинет. На заместителе министра был отлично сшитый темно-синий костюм. Красивый сине-красный галстук ярко вырывался на фоне белоснежной рубахи. Возможно, казацкая фамилия позволяла пренебречь униформой.
Сразу же, с порога заместитель министра обратился ко мне "ты". На сей раз нелюбимое мною амикашонство не показалось обидным или неуважительным. После подробных вопросов, после кучи восторженных междометий заместитель министра сказал:
— Ладно, брат, прямо сейчас поезжай в ортопедический институт. Место в общежитии уже подготовлено, Завтра утром приступай к работе в первой клинике.
Так я стал клиническим ординатором Киевского научно-исследовательского института ортопедии и травматологии.
Кличка хулигана прочно прилипла ко мне, являясь непременным сопровождением при упоминании моей фамилии в течение двух с половиной лет пребывания в этом заведении.
И позже.
В марте 1957 года я поступил на работу в обычную городскую больницу с необычным хирургическим отделением. Заведовал отделением старейший и лучший киевский профессор-хирург Борис Михайлович Городинский. В связи с делом "врачей-отравителей" его изгнали из института, а после реабилитации "убийц в белых халатах" — забыли восстановить. Из 16-ти врачей отделения, кроме профессора, два были виртуозами, а еще несколько входили в двадцатку лучших киевских хирургов. Как и профессор, еще два врача были "бывшими", то есть изгнанными из института евреями. В ординаторской, за исключением часов клинических конференций, царила атмосфера закрытого клуба интеллектуалов. Я почувствовал это с первой же минуты, придя представиться профессору.
Он полулежал на старом клеенчатом диване.
— Простите великодушно, коллега, мою позу, но, закончив операции, я позволяю себе иногда расслабиться. Настойчиво советую и вам. После 45-ти лет работы врачом. Друзья, честь имею представить вам нашего нового ортопеда. Прошу любить и жаловать. Кажется, вы о нем наслышаны. Это тот самый юноша, который, отмолотив нашего высокопоставленного товарища по цеху, перед концом раунда отправил его в
нокаут.
— Вы несколько неточны, профессор. Я ударил его единственный раз.
— Феноменально! Дорогие коллеги, поздравляю вас и себя с приобретением. Наше отделение имеет реальнейшую возможность завоевать высокий балл по спортивной работе. Кстати, известно ли вам, коллега, что вас тогда спасло от наказания?
— Естественно. Фраза, услышанная всем ученым советом, фраза, доказывающая, что директор оскорбил советские ордена и, следовательно...
— Юноша, вы витаете в эмпиреях! Спуститесь на грешную землю и обратите взор на мудрейшую французскую поговорку "Ищи женщину". Вероятно, вам не известно, что семья вашего оппонента, я имею в виду высокопочтенного директора института, и семья обожаемого нами министра здравоохранения, — как вам известно, министром он стал ровно через месяц после вашего великолепного удара (я все еще не могу прийти в себя; как специалисту, мне просто трудно представить себе, как одним ударом невооруженной руки можно создать такую роскошную патологоанатомическую картину) — да, так вот эти высокочтимые семьи после войны некоторое время проживали в общей квартире. А так как жены были, как бы это выразиться, женщинами несколько недостаточно интеллигентными, — дорогие коллеги, считаю ваш хохот недостойным джентльменов; лучшая половина ординаторской обвиняется в излишней и постоянной неприязни к себе подобным, — да, то коммунальная кухня превратилась в арену баталий, или, мягко выражаясь, в ад. А так как степень интеллигентности мужей...
— Борис Михайлович, вы снова грешите против математики. Ноль в степень не возводится. Следовало сказать "уровень интеллигентности".
— Петр Андреевич, меня убивает ваше формальное мышление. Чтобы лишний раз продемонстрировать мою правоту, возражу вам, что отрицательная величина возводится в степень. Да, так вот, поскольку степень интеллигентности мужей не очень отличалась от интеллигентности жен, то вскоре в ад превратилась сначала квартира, а затем — более широкие медицинские сферы превратились в коммунальную кухню. Так как ваш великолепный удар был нанесен в ту пору, когда уже всем было известно, что министром назначат начальника управления медицинских учебных заведений товарища Шупика, то есть бывшего соседа вашего оппонента профессора Кальченко, то вышеупомянутый удар будущим министром и всеми, кто жаждал оказаться у него в фаворе, был воспринят как личный подарок. Эрго, отправляя в нокаут очередного противника, не заготавливайте заранее гениальных фраз и не произносите экспромтов, могущих украсить литературу. Выясните, кто жена вашего оппонента и чем она будет вам полезна.
Бедная, бедная китайская культура и совсем уж безнадёжное китайское банковское дело! Как же они немощны без "наших", приличных друзей, мальчиков из хороших семей — словом, «нашего круга».. И уж совсем неприлично выглядят японская культура и японское банковское дело. Страшно подумать, что в таком же бедственном положении Южная Корея.
Salfeld Child Control — Программа предназначена для родителей, желающих, что бы их чадо меньше времени проводило за компьютером, а также для фильтрации открываемых в браузере интернет-страниц и контента. Есть возможность установки временного ограничения на работу компьютера или защиту паролем. Настройки программы довольно гибкие и осуществляются в несколько шагов.
ПРОЧИТАЛ ВАШИ КОМЕНТЫ — Я ПРОСТО В ГЛУБОКОМ ШОКЕ, Я ГДЕ ЖИВУ В ИРАНЕ, В ИРАКЕ ИЛИ В РОССИИ ? КТО ЖИВЕТ РЯДОМ СО МНОЙ ? Я ДАЖЕ НЕ ДОГАДЫВАЛСЯ ЧТО ЗДЕСЬ на Нонейме ТАК МНОГО БОЛЬНЫХ НА ГОЛОВУ И ПРОСТО МУДАКОВ, КОТОРЫМ ДЕЛАТЬ НЕЧЕГО И ОНИ ПИШУТ ТАКУЮ АХИНЕЮ.
РЕБЯТА ЛУЧШЕ ПОДРОЧИТЕ НА КЛАВУ, НУ ЕСЛИ ВАМ НИКТО НЕ ДАЕТ.
НА ЧТО ВЫ ТРАТИТЕ ВРЕМЯ ДЕБИЛОИДЫ? ДА ЭТА СТАТЬЯ ПРОСТАЯ ПРОВОКАЦИЯ ДЛЯ ПРОЛЕТАРИАТА.
ЗАПОМНИТЕ И ЗАРУБИТЕ СЕБЕ НА НОСУ -ТАЛАНТ И ГЕНИЙ НЕ ИМЕЮТ НАЦИОНАЛЬНОСТИ, ОНИ ВЫШЕ ЭТОГО.
А в чем провокация? Очень корректно написанная статья, без оскорблений кого бы то ни было, без хамства... Кто-то же должен периодически напоминать людям, что они люди. Глядишь, и через пару подобных статей из ста антисемитов один и одумается. Маленький, но шанс. Пролетариат — он не из обезьян состоит, людей должен кто-то воспитывать. А насчет талантов и национальностей — согласен на все сто
я вот тоже по молодости увлекался националистическими идеями, но жизнь, учёба, работа, бизнес показали, что любая национальность достойна уважения, и в ненависти можно лишь читать антисемитские статейки в инете и гнить в собственном дерьме
Специально для партайгеноссе 123456belik (печь освенцима), выдающего себя за специалиста по Аушвицу, Циклону Б, Наждаку, Напалму, Мордобою и т.д., привожу описание операции "ПАЛОЧКА", жертвы которой немножко пострадали за свой не в меру длинный антисемитский язык.
Взято из книги "Четыре года". Автор — Ион Деген, известный киевский хирург-ортопед, участник ВОВ, танкист, многократно раненный. С 1977 г. и по сей день живёт в Израиле.
Место и время действия — Киев, конец 40-х — 50-е годы.
Хорошее настроение при чтении гарантировано.
Там есть ещё много такого.
Привожу с сокращениями.
ПАЛОЧКА
Наступила весна. Превозмогая боль, я ходил уже с одним костылем. Наконец, я прошел пятидесятиметровый коридор в оба конца, опираясь на палочку.
В день, о котором сейчас пойдет речь, я решился на первый выход из госпиталя в окружающий мир.
Ко мне пришел мой одноклассник Саша, один из четырех, оставшихся в живых. Я не употребил литературное выражение "один из уцелевших" потому, что уцелевших среди нас не было. Сашину голень заменял протез. Мой одноклассник сегодня тоже дебютировал — впервые шел без палки.
Мы вышли из трамвая и по диагонали пересекали площадь Сенного базара. Возможно, что Саша действительно случайно задел какое-то барахло, разложенное на земле для продажи. Все-таки он не был таким грациозным, как танцовщик театра оперы и балета. Возможно, что мы проглотили бы какую-нибудь матовую фиоритуру торговца барахлом, сидевшего тут же на земле. Но он не матюгнулся, а с обжигающей ненавистью промычал:
— У, жиды проклятые! Не добили вас немцы!
Сейчас, ретроспективно, я мог бы описать рефлекторную цепь, вызванную этой не впервые услышанной фразой. Но тогда я даже не успел подумать. Изо всей силы я ударил палкой сидевшего на земле подонка. Я намеревался ударить ручкой по голове. Определенно такой удар проломил бы его череп. Он успел отклониться — и удар пришелся по левой ключице. Он отчаянно закричал. Левая рука безжизненно повисла вдоль туловища. Но случилось более ужасное. Ручка отлетела на несколько метров, а в моей руке осталась палка с куском дерева, приклеенным к шипу. Я стоял беспомощный, лишившийся средства передвижения. Кто-то подобрал и вручил мне ручку. Опираясь на Сашу, с невероятным трудом я ковылял сквозь расступившуюся толпу, молча смотревшую на двух инвалидов. Наступившая тишина нарушалась только стоном сидевшего на земле продавца, правой рукой поддерживавшего пострадавшую руку...
...Говорили, что у Пушкина была увесистая металлическая трость. Говорили, что борец Поддубный ходил с пудовой палкой. А где-то в подсознании дремало высказывание врача и начальника отделения о том, что мне нужны костыли не из сосны, а из особо прочной стали. Я взял лист бумаги и сделал подсчет, из которого стало ясно, что если стальную дюймовую трубу длиной в 80 сантиметров залить свинцом, у палки будет вес винтовки даже с избытком. Тот самый вес, который очень немногие могли поднять, когда держали винтовку за штык.
Сказано — сделано. Я стал владельцем отличной палки из нержавеющей стали, с которой не расстаюсь и сегодня. Никому, конечно, не придет в голову, что палка залита свинцом, что хромающий инвалид не так уж беспомощен и далеко не безоружен. Попробуй по внешнему виду отличи эту палку от обычной алюминиевой.
На этом кончается предисловие и можно приступить к рассказу.
Едва я закончил последнюю плановую операцию, меня позвали к телефону. Голосом, в котором я расслышал тревожные нотки, жена попросила меня срочно приехать домой. Я стоял на тротуаре, тщетно пытаясь поймать такси. Внезапно передо мной остановилось занятое такси. Рядом с шофером сидел капитан, на заднем сидении — молодая женщина. Никто не спросил меня, куда я собираюсь ехать, что очень просто объяснилось уже через двести метров. Такси остановилось возле ресторана "Кукушка". В город нельзя было попасть, миновав ресторан.
Я вышел из такси, чтобы пропустить женщину, и ждал, пока капитан расплатится с шофером. Мне было неудобно на заднем сидении, и я намеревался сесть на переднее. В этот момент из ресторана вышли трое верзил в дорогих серых костюмах. Когда они приблизились, мне тут же захотелось закусить спрессованный запах коньячного перегара. Никого не спрашивая, один из них уже наклонился, чтобы открыть заднюю дверцу такси. Я помешал ему, прислонившись спиной к автомобилю, и сказал:
— Простите, такси занято.
Конечно, я разрешил бы этим троим сесть на заднее сидение, если бы они обратились ко мне и если бы нам было по пути. Но только не таким образом. Верзила обдал меня удушающей дозой коньячного перегара и этак, словно с удивлением заметив, что на свете присутствует такое мелкое существо, как я, сказал:
— Ладно, иди, иди.
И он пренебрежительно толкнул меня тылом руки. Я не люблю, когда меня толкают, и в свою очередь оттолкнул его. От газона, спускавшегося к Днепру, тротуар был отгорожен красивым керамическим бордюром высотой не более пятнадцати сантиметров. То ли мой оппонент выпил больше, чем принимала его душа, то ли он зацепился за бордюр, то ли я не
рассчитал силу моего толчка, но он покатился вниз по газону. В то же мгновение его товарищ размахнулся, чтобы ударить меня. Но не успел. Я был настороже и ткнул его концами пальцев распрямленной ладони в область солнечного сплетения. Он согнулся под прямым углом и стал издавать звуки, за которыми мог последовать весь съеденный им обед. Очень удобная поза, чтобы получить сногсшибательный удар по затылку. Но это не было в моих намерениях.
Я сел в такси, как и обычно, не очень быстро и не весьма грациозно. Палка, которая все время была в моей левой руке, сейчас для удобства находилась в правой. Я еще не успел погрузить ее в автомобиль и закрыть дверцу. Такси медленно тронулось. Третий верзила подскочил к автомобилю и крикнул:
— Ух, ты, жидовская морда!
Я наотмашь ударил его палкой по ногам, закрыл дверцу и тут же обрушился на шофера за то, что он соблюдал нейтралитет, хотя был обязан сказать, что такси занято. Когда мы подъехали к дому, я расплатился точно по счетчику, не добавив ни единой копейки. Уже поднимаясь к себе на четвертый этаж, я забыл об этом инциденте.
Следующий рабочий день начался с обычного доклада дежурного врача о вновь поступивших, о состоянии прооперированных и тяжелых больных. Больничная рутина. Накануне дежурила врач нашего отделения. Сейчас она демонстрировала на негатоскопе рентгенограммы поступившего пациента с переломом костей правой голени. Это был случай для оперативного лечения. Мы начали обход.
В трех маленьких послеоперационных палатах все шло своим чередом. Мы вошли в следующую палату. На первой кровати слева от двери лежал... Я умер. Я почувствовал, как кровь отхлынула от моего лица. Я почувствовал, но врачи, сестры и девять больных, лежавших в палате, увидели, как я побелел. Моя реакция вызвала улыбку и даже смех у восьми больных. Не рассмеялся и не улыбнулся только один больной. Мы узнали друг друга. Это был он, третий верзила — тот, которого я задел своей палкой.
Даже сейчас мне трудно разложить на составные элементы гамму моих чувств. Удивление. Сожаление. Запоздалое раскаяние. Страх. Боязнь наказания. Но тогда вся гамма определялась одним словом — шок. Я собрался. Я напрягся. Я вынырнул из глубоководной тяжести шока и, изо всех сил стараясь казаться спокойным — врач на обходе, осмотрел ногу, сделал вид, что читаю историю болезни и сказал:
— Вам необходима операция.
— Кто будет оперировать?
— Я. Но если у вас есть возражения, я могу перевести вас в любую больницу или институт, куда вы пожелаете.
Он молчал.
Я подождал и добавил:
— Кстати, надеюсь, вы понимаете, как я люблю фашистов. Так вот, в декабре 1951 года я прооперировал крупного немецкого военного преступника. Достаточно сказать, что у его кровати круглосуточно дежурили офицеры госбезопасности. Я выхаживал его, как родного брата. Говорили, что в апреле следующего года, когда он был совершенно здоров, его повесили. Но это уже не мое дело.
С этими словами я вышел из палаты. Врачи и сестры, ничего не понимая, вышли вслед за мной. Я пошел в комнату врачей. Сколько времени я просидел там в одиночестве?Час? Два? Не знаю. Но надо было работать. Я направился в палату, в которой прервал обход.
Реакция восьми больных на мою встречу с верзилой свидетельствовала о том, что он рассказал им, почему он здесь лежит. Людям, которые слышали о моей палке, а возможно, даже видели ее (в помещении я ею не пользовался), не так уж трудно было догадаться, кто именно задел его ногу. За три месяца до этого события я пришил ампутированную руку двадцатишестилетнему слесарю-сантехнику. Вероятно, историю о пришитой руке и о других операциях больные со стажем рассказали новоприбывшему. Во всяком случае, когда я вошел в палату, он сказал, глядя в потолок:
— Хорошо, я согласен, чтобы вы оперировали.
— Спасибо за доверие, — ответил я, подавляя весь спектр эмоций.
Тысячи операций разной сложности пришлось мне сделать за мою врачебную жизнь. Эту операцию вообще нельзя было отнести к категории сложных. Но никогда — ни до этого, ни потом — я так не волновался перед операцией. Слава Богу, все прошло благополучно. Послеоперационный период протекал нормально. Кости голени срослись даже чуть быстрее среднестатистического срока. Пациент появился через год с просьбой удалить металлический фиксатор. Я сделал и эту операцию.
В день выписки из больницы он зашел ко мне и вручил подарок — черную кожаную папку с молниями и красивой металлической монограммой:
"Глубокоуважаемому доктору ... от благодарного ..."
- Я бы хотел объяснить вам, — сказал он, — что тот прискорбный случай был непонятным и случайным исключением в моей жизни. Попросту говоря, я был пьян. Я всегда любил евреев. Среди моих близких друзей есть евреи.
Я знал эти слова. Они были мне крайне неприятны, и я не пытался скрыть своих чувств.
— Есть ли у вас претензии ко мне как к врачу?
— Нет.
— Вот и отлично. Желаю вам доброго здоровья.
Несколько лет спустя я случайно узнал, что мой пациент — главный инженер одного из крупнейших заводов.
Если вы считаете, что в ответ на слова надо бить палкой по голове, то раздайте по такой палке всем кто воевал в афгане и чечне, пусть бьют по башке менагерам, в ответ на : я тебя воевать не посылал.
Удивляет меня, что разумные люди ведутся на такую детскую разводку, кстати автор книги врёт. ему как хирургу не раз наверное приходилось собирать по частям тех, кто просто сделал замечание хулигану, однако об этом молчок. Наши побеждают всегда и везде, это основной приём патриотической литературы.
Русский полководец этнический шотландец с французской фамилией Барклай де Толли писал русскому полководцу этническом грузину Багратиони : "Говорю Вам как русский русскому…" Эти люди думали как русские и поступали как русские. И это главный критерий оценки. Они защищали Россию и жили в России.
"Как русский русскому", как и "еврей еврею", " грузин грузину" и тп., указывает на общность, показывает уважение к собеседнику как к себе. Не мог Барклай де Толли сказать Багратиону "как француз грузину", был не так воспитан..
Комментарии
И то, что СМИ полностью в жидовских руках – это тоже не секрет. В ЦК ВКП(б) неевреев было только двое: Сталин и Калинин. Основной костяк ВЧК приехал вместе с Бронштейном создавать для русских «светлое будущее» из США, многие, даже прожив в России десяток лет, так и не научились говорить по-русски – настоящие ЧеКисты. А в фильмах показывают зверства исключительно этнических русских. Ну, просто "жуткий сталинизм".
И стишок в конце понравился. Когда-то была блатная феня – остатки языка русских скоморохов, а сегодня это на 70% идиш. Даже словарный запас учить не нужно – достаточно знать феню, русскую(?).
Вот бы еще почитать статью: «Сталевары без евреев» или «Шахты и рудники без евреев», или о каком-нибудь вредном химическом производстве… Фантастика!
-А у них всегда новости приятные для еврейского глаза: СМИ полностью в наших руках, евреи контролируют правительства мира, банки, и всё остальное.
:)
А слово "товарищ" — это искаженное "тов арец", то есть добрый земляк.
Может! История знает таких множество, да и лично встречал.
Кстати, не смешиваите идиш с ивритом, это совершенно разные языки.
nnm.ru
Взято из книги "Из дома рабства". Автор — Ион Деген, известный киевский хирург-ортопед-травматолог, участник ВОВ, танкист, многократно раненный. С 1977 г. и по сей день живёт в Израиле.
Место и время действия — Киев, 1951 год. Автор пришёл устраиваться на работу.
Хорошее настроение при чтении гарантировано.
Там есть ещё много такого.
Т-образный стол протянулся во всю длину огромного кабинета. Во главе стола в массивном тронообразном кресле под большим портретом товарища Сталина в форме генералиссимуса, громоздился многопудовый мужчина лет пятидесяти в просторном сером костюме с избыточно длинными рукавами, в красивой вышитой сорочке-"антисемитке". Узенькие насмешливые глазки на крупном жирном лице, выражение сытости и самодовольства выставлялись в двух экземплярах — натура и отражение в идеально полированной деке стола. Сбоку, на краешке мягкого стула пристроилась стареющая женшина с невероятно рыжими, почти карминно-красными волосами.
(Через двадцать два года на консультацию, тяжело навалившись на палку, принесет свои вздувшиеся суставы несчастная старуха с остатками волос, ярко-рыжими на концах и грязно-седыми у корня. Бывший секретарь партийного комитета института усовершенствования врачей с тревогой, заискивая, будет вглядываться в меня, пытаясь определить, узнал ли я ее. И я не отвечу на ее молчаливый вопрос, потому что буду понимать, чувствовать, как она хочет остаться неузнанной.)
Я подошел к перекладине буквы Т, представился объяснил причину посещения. Директор, он же профессор Кальченко, заведующий кафедрой хирургии, спокойно выслушал меня и, подавляя послеобеденную отрыжку, лениво переспросил:
— Клинический ординатор кафедры ортопедии? Как фамилие? Упервые слышу.
— Простите, профессор, вот копия приказа по министерству. Оригинал вам был вручен три недели тому назад.
— А шо мени тот приказ. Тот приказ, як кажуть, мне ни шо. Мой приказ это сила.
— Три недели тому назад вы сказали моему шефу, что ваш приказ будет отдан в тот же день.
— Понятие не имею. А шо, шеф, як кажуть, родичем приходится? Уродственник?
— Нет, не родственник. — Мне следовало бы сесть. Я мечтал об этом. Но, естественно, не смел без приглашения.
— Ну як же не родственник. Есть у него дочка?
— Простите, профессор, возможно, и у вас есть дочка, но мы же не родственники.
Огромные усилия прилагал я, чтобы оставаться сдержанным и спокойным. То ли от боли, то ли от голода кабинет директора начал терять реальные очертания. Рыжеволосая женщина где-то далеко, словно в перевернутом бинокле, а монгольские глазки приблизились так, что можно достать их кулаком. Снова спрашивает фамилию. Снова говорит, что слышит ее впервые. Снова разговор о дочке шефа. Только мой приказ это сила. Я что-то отвечал, не слыша ответов.
— А чего вы с палочкой, як кажуть, ходите?
— Ранение.
— Ранение? А хиба это у вас не с детства?
— Нет.
— Ранение, значит. При эвакуации, или баловство, як кажуть, какое?
— Нет, в танке. Во время атаки.
— Да ну! А я думал, что это у вас с детства. Значит, ранение?
— Да.
— На фронте, говорите?
— Да.
— А як же! У вас там, як кажуть, целая куча орденов . — Упиваясь своей памятью, директор безошибочно перечислил все мои награды.
Самодовольная свинья! Фамилию впервые слышит!
— А взагали, як кажуть, ордена можно купить в Ташкенте.
Я поставил свою тяжелую палку в угол буквы Т. Я понимал, что этого нельзя делать, что это какое-то безумие. Но совладеть с собой не мог. Вытянутой левой рукой я схватил узор "антисемитки", вобрал в ладонь вместе с волосами на груди. Рванул на себя. И тут же прямой правой всего себя вложил в удар. Черная струя из разбитого носа в красный цвет изменила цвета узора на "антисемитке". Два багрово-синих кровоподтека мгновенно вздулись, еще больше сузив щелки монгольских глаз.
В течение пятнадцати минут ярко-рыжая дама не проронила ни единого звука. Но в этот миг из нее вырвался мощный вопль, услышанный в шуме приемной.
Распахнулись обе половины двери, и появился ученый совет in согроге. На лицах вся гамма чувств — от возмущения действительного и деланного до безуспешно скрываемого удовольствия. Я схватил свою палку и, стараясь быть спокойным, голосом, которым когда-то, перекрывая грохот танка, отдавал команды, произнес:
— Я тебе, падло, покажу, как можно купить ордена в Ташкенте! — И сквозь расступившуюся толпу профессоров быстро вышел из кабинета.
Сразу же, с порога заместитель министра обратился ко мне "ты". На сей раз нелюбимое мною амикашонство не показалось обидным или неуважительным. После подробных вопросов, после кучи восторженных междометий заместитель министра сказал:
— Ладно, брат, прямо сейчас поезжай в ортопедический институт. Место в общежитии уже подготовлено, Завтра утром приступай к работе в первой клинике.
Так я стал клиническим ординатором Киевского научно-исследовательского института ортопедии и травматологии.
Кличка хулигана прочно прилипла ко мне, являясь непременным сопровождением при упоминании моей фамилии в течение двух с половиной лет пребывания в этом заведении.
И позже.
В марте 1957 года я поступил на работу в обычную городскую больницу с необычным хирургическим отделением. Заведовал отделением старейший и лучший киевский профессор-хирург Борис Михайлович Городинский. В связи с делом "врачей-отравителей" его изгнали из института, а после реабилитации "убийц в белых халатах" — забыли восстановить. Из 16-ти врачей отделения, кроме профессора, два были виртуозами, а еще несколько входили в двадцатку лучших киевских хирургов. Как и профессор, еще два врача были "бывшими", то есть изгнанными из института евреями. В ординаторской, за исключением часов клинических конференций, царила атмосфера закрытого клуба интеллектуалов. Я почувствовал это с первой же минуты, придя представиться профессору.
Он полулежал на старом клеенчатом диване.
— Простите великодушно, коллега, мою позу, но, закончив операции, я позволяю себе иногда расслабиться. Настойчиво советую и вам. После 45-ти лет работы врачом. Друзья, честь имею представить вам нашего нового ортопеда. Прошу любить и жаловать. Кажется, вы о нем наслышаны. Это тот самый юноша, который, отмолотив нашего высокопоставленного товарища по цеху, перед концом раунда отправил его в
нокаут.
— Вы несколько неточны, профессор. Я ударил его единственный раз.
— Феноменально! Дорогие коллеги, поздравляю вас и себя с приобретением. Наше отделение имеет реальнейшую возможность завоевать высокий балл по спортивной работе. Кстати, известно ли вам, коллега, что вас тогда спасло от наказания?
— Естественно. Фраза, услышанная всем ученым советом, фраза, доказывающая, что директор оскорбил советские ордена и, следовательно...
— Юноша, вы витаете в эмпиреях! Спуститесь на грешную землю и обратите взор на мудрейшую французскую поговорку "Ищи женщину". Вероятно, вам не известно, что семья вашего оппонента, я имею в виду высокопочтенного директора института, и семья обожаемого нами министра здравоохранения, — как вам известно, министром он стал ровно через месяц после вашего великолепного удара (я все еще не могу прийти в себя; как специалисту, мне просто трудно представить себе, как одним ударом невооруженной руки можно создать такую роскошную патологоанатомическую картину) — да, так вот эти высокочтимые семьи после войны некоторое время проживали в общей квартире. А так как жены были, как бы это выразиться, женщинами несколько недостаточно интеллигентными, — дорогие коллеги, считаю ваш хохот недостойным джентльменов; лучшая половина ординаторской обвиняется в излишней и постоянной неприязни к себе подобным, — да, то коммунальная кухня превратилась в арену баталий, или, мягко выражаясь, в ад. А так как степень интеллигентности мужей...
— Борис Михайлович, вы снова грешите против математики. Ноль в степень не возводится. Следовало сказать "уровень интеллигентности".
— Петр Андреевич, меня убивает ваше формальное мышление. Чтобы лишний раз продемонстрировать мою правоту, возражу вам, что отрицательная величина возводится в степень. Да, так вот, поскольку степень интеллигентности мужей не очень отличалась от интеллигентности жен, то вскоре в ад превратилась сначала квартира, а затем — более широкие медицинские сферы превратились в коммунальную кухню. Так как ваш великолепный удар был нанесен в ту пору, когда уже всем было известно, что министром назначат начальника управления медицинских учебных заведений товарища Шупика, то есть бывшего соседа вашего оппонента профессора Кальченко, то вышеупомянутый удар будущим министром и всеми, кто жаждал оказаться у него в фаворе, был воспринят как личный подарок. Эрго, отправляя в нокаут очередного противника, не заготавливайте заранее гениальных фраз и не произносите экспромтов, могущих украсить литературу. Выясните, кто жена вашего оппонента и чем она будет вам полезна.
РЕБЯТА ЛУЧШЕ ПОДРОЧИТЕ НА КЛАВУ, НУ ЕСЛИ ВАМ НИКТО НЕ ДАЕТ.
НА ЧТО ВЫ ТРАТИТЕ ВРЕМЯ ДЕБИЛОИДЫ? ДА ЭТА СТАТЬЯ ПРОСТАЯ ПРОВОКАЦИЯ ДЛЯ ПРОЛЕТАРИАТА.
ЗАПОМНИТЕ И ЗАРУБИТЕ СЕБЕ НА НОСУ -ТАЛАНТ И ГЕНИЙ НЕ ИМЕЮТ НАЦИОНАЛЬНОСТИ, ОНИ ВЫШЕ ЭТОГО.
Боевой — который на фронте
Сколько раз был на фронте товарищ Сталин?
Товарищ Сталин не внёс свой вклад в Победу?
Организация тыла не важна для фронта?
Взято из книги "Четыре года". Автор — Ион Деген, известный киевский хирург-ортопед, участник ВОВ, танкист, многократно раненный. С 1977 г. и по сей день живёт в Израиле.
Место и время действия — Киев, конец 40-х — 50-е годы.
Хорошее настроение при чтении гарантировано.
Там есть ещё много такого.
Привожу с сокращениями.
ПАЛОЧКА
Наступила весна. Превозмогая боль, я ходил уже с одним костылем. Наконец, я прошел пятидесятиметровый коридор в оба конца, опираясь на палочку.
В день, о котором сейчас пойдет речь, я решился на первый выход из госпиталя в окружающий мир.
Ко мне пришел мой одноклассник Саша, один из четырех, оставшихся в живых. Я не употребил литературное выражение "один из уцелевших" потому, что уцелевших среди нас не было. Сашину голень заменял протез. Мой одноклассник сегодня тоже дебютировал — впервые шел без палки.
Мы вышли из трамвая и по диагонали пересекали площадь Сенного базара. Возможно, что Саша действительно случайно задел какое-то барахло, разложенное на земле для продажи. Все-таки он не был таким грациозным, как танцовщик театра оперы и балета. Возможно, что мы проглотили бы какую-нибудь матовую фиоритуру торговца барахлом, сидевшего тут же на земле. Но он не матюгнулся, а с обжигающей ненавистью промычал:
— У, жиды проклятые! Не добили вас немцы!
Сейчас, ретроспективно, я мог бы описать рефлекторную цепь, вызванную этой не впервые услышанной фразой. Но тогда я даже не успел подумать. Изо всей силы я ударил палкой сидевшего на земле подонка. Я намеревался ударить ручкой по голове. Определенно такой удар проломил бы его череп. Он успел отклониться — и удар пришелся по левой ключице. Он отчаянно закричал. Левая рука безжизненно повисла вдоль туловища. Но случилось более ужасное. Ручка отлетела на несколько метров, а в моей руке осталась палка с куском дерева, приклеенным к шипу. Я стоял беспомощный, лишившийся средства передвижения. Кто-то подобрал и вручил мне ручку. Опираясь на Сашу, с невероятным трудом я ковылял сквозь расступившуюся толпу, молча смотревшую на двух инвалидов. Наступившая тишина нарушалась только стоном сидевшего на земле продавца, правой рукой поддерживавшего пострадавшую руку...
...Говорили, что у Пушкина была увесистая металлическая трость. Говорили, что борец Поддубный ходил с пудовой палкой. А где-то в подсознании дремало высказывание врача и начальника отделения о том, что мне нужны костыли не из сосны, а из особо прочной стали. Я взял лист бумаги и сделал подсчет, из которого стало ясно, что если стальную дюймовую трубу длиной в 80 сантиметров залить свинцом, у палки будет вес винтовки даже с избытком. Тот самый вес, который очень немногие могли поднять, когда держали винтовку за штык.
Сказано — сделано. Я стал владельцем отличной палки из нержавеющей стали, с которой не расстаюсь и сегодня. Никому, конечно, не придет в голову, что палка залита свинцом, что хромающий инвалид не так уж беспомощен и далеко не безоружен. Попробуй по внешнему виду отличи эту палку от обычной алюминиевой.
На этом кончается предисловие и можно приступить к рассказу.
Едва я закончил последнюю плановую операцию, меня позвали к телефону. Голосом, в котором я расслышал тревожные нотки, жена попросила меня срочно приехать домой. Я стоял на тротуаре, тщетно пытаясь поймать такси. Внезапно передо мной остановилось занятое такси. Рядом с шофером сидел капитан, на заднем сидении — молодая женщина. Никто не спросил меня, куда я собираюсь ехать, что очень просто объяснилось уже через двести метров. Такси остановилось возле ресторана "Кукушка". В город нельзя было попасть, миновав ресторан.
Я вышел из такси, чтобы пропустить женщину, и ждал, пока капитан расплатится с шофером. Мне было неудобно на заднем сидении, и я намеревался сесть на переднее. В этот момент из ресторана вышли трое верзил в дорогих серых костюмах. Когда они приблизились, мне тут же захотелось закусить спрессованный запах коньячного перегара. Никого не спрашивая, один из них уже наклонился, чтобы открыть заднюю дверцу такси. Я помешал ему, прислонившись спиной к автомобилю, и сказал:
— Простите, такси занято.
Конечно, я разрешил бы этим троим сесть на заднее сидение, если бы они обратились ко мне и если бы нам было по пути. Но только не таким образом. Верзила обдал меня удушающей дозой коньячного перегара и этак, словно с удивлением заметив, что на свете присутствует такое мелкое существо, как я, сказал:
— Ладно, иди, иди.
И он пренебрежительно толкнул меня тылом руки. Я не люблю, когда меня толкают, и в свою очередь оттолкнул его. От газона, спускавшегося к Днепру, тротуар был отгорожен красивым керамическим бордюром высотой не более пятнадцати сантиметров. То ли мой оппонент выпил больше, чем принимала его душа, то ли он зацепился за бордюр, то ли я не
Я сел в такси, как и обычно, не очень быстро и не весьма грациозно. Палка, которая все время была в моей левой руке, сейчас для удобства находилась в правой. Я еще не успел погрузить ее в автомобиль и закрыть дверцу. Такси медленно тронулось. Третий верзила подскочил к автомобилю и крикнул:
— Ух, ты, жидовская морда!
Я наотмашь ударил его палкой по ногам, закрыл дверцу и тут же обрушился на шофера за то, что он соблюдал нейтралитет, хотя был обязан сказать, что такси занято. Когда мы подъехали к дому, я расплатился точно по счетчику, не добавив ни единой копейки. Уже поднимаясь к себе на четвертый этаж, я забыл об этом инциденте.
Следующий рабочий день начался с обычного доклада дежурного врача о вновь поступивших, о состоянии прооперированных и тяжелых больных. Больничная рутина. Накануне дежурила врач нашего отделения. Сейчас она демонстрировала на негатоскопе рентгенограммы поступившего пациента с переломом костей правой голени. Это был случай для оперативного лечения. Мы начали обход.
В трех маленьких послеоперационных палатах все шло своим чередом. Мы вошли в следующую палату. На первой кровати слева от двери лежал... Я умер. Я почувствовал, как кровь отхлынула от моего лица. Я почувствовал, но врачи, сестры и девять больных, лежавших в палате, увидели, как я побелел. Моя реакция вызвала улыбку и даже смех у восьми больных. Не рассмеялся и не улыбнулся только один больной. Мы узнали друг друга. Это был он, третий верзила — тот, которого я задел своей палкой.
Даже сейчас мне трудно разложить на составные элементы гамму моих чувств. Удивление. Сожаление. Запоздалое раскаяние. Страх. Боязнь наказания. Но тогда вся гамма определялась одним словом — шок. Я собрался. Я напрягся. Я вынырнул из глубоководной тяжести шока и, изо всех сил стараясь казаться спокойным — врач на обходе, осмотрел ногу, сделал вид, что читаю историю болезни и сказал:
— Вам необходима операция.
— Кто будет оперировать?
— Я. Но если у вас есть возражения, я могу перевести вас в любую больницу или институт, куда вы пожелаете.
Он молчал.
Я подождал и добавил:
— Кстати, надеюсь, вы понимаете, как я люблю фашистов. Так вот, в декабре 1951 года я прооперировал крупного немецкого военного преступника. Достаточно сказать, что у его кровати круглосуточно дежурили офицеры госбезопасности. Я выхаживал его, как родного брата. Говорили, что в апреле следующего года, когда он был совершенно здоров, его повесили. Но это уже не мое дело.
С этими словами я вышел из палаты. Врачи и сестры, ничего не понимая, вышли вслед за мной. Я пошел в комнату врачей. Сколько времени я просидел там в одиночестве?Час? Два? Не знаю. Но надо было работать. Я направился в палату, в которой прервал обход.
Реакция восьми больных на мою встречу с верзилой свидетельствовала о том, что он рассказал им, почему он здесь лежит. Людям, которые слышали о моей палке, а возможно, даже видели ее (в помещении я ею не пользовался), не так уж трудно было догадаться, кто именно задел его ногу. За три месяца до этого события я пришил ампутированную руку двадцатишестилетнему слесарю-сантехнику. Вероятно, историю о пришитой руке и о других операциях больные со стажем рассказали новоприбывшему. Во всяком случае, когда я вошел в палату, он сказал, глядя в потолок:
— Хорошо, я согласен, чтобы вы оперировали.
— Спасибо за доверие, — ответил я, подавляя весь спектр эмоций.
Тысячи операций разной сложности пришлось мне сделать за мою врачебную жизнь. Эту операцию вообще нельзя было отнести к категории сложных. Но никогда — ни до этого, ни потом — я так не волновался перед операцией. Слава Богу, все прошло благополучно. Послеоперационный период протекал нормально. Кости голени срослись даже чуть быстрее среднестатистического срока. Пациент появился через год с просьбой удалить металлический фиксатор. Я сделал и эту операцию.
В день выписки из больницы он зашел ко мне и вручил подарок — черную кожаную папку с молниями и красивой металлической монограммой:
"Глубокоуважаемому доктору ... от благодарного ..."
- Я бы хотел объяснить вам, — сказал он, — что тот прискорбный случай был непонятным и случайным исключением в моей жизни. Попросту говоря, я был пьян. Я всегда любил евреев. Среди моих близких друзей есть евреи.
Я знал эти слова. Они были мне крайне неприятны, и я не пытался скрыть своих чувств.
— Есть ли у вас претензии ко мне как к врачу?
— Нет.
— Вот и отлично. Желаю вам доброго здоровья.
Несколько лет спустя я случайно узнал, что мой пациент — главный инженер одного из крупнейших заводов.
Дуэль исчезнет до конца.
И это к лучшему... Возможно...
Но, Боже мой, как будет сложно
Призвать к ответу наглеца!
Не в том беда, что ест еврей наш хлеб,
а в том, что проживая в нашем доме,
он так теперь бездушен и свиреп,
что стал сопротивляться при погроме.
(И. Губерман)