Вечером 5 августа 2013 года, сотни смс-сообщений и телефонных звонков по всей России сообщали эту новость: «В Пскове убит священник Павел Адельгейм». У отца Павла был какой-то недюжий талант доносить до сложного контингента верующих — «новой интеллигенции», — то, что другим священникам донести не всегда удавалось. И дело было не в правильно подобранных словах, мудрых изречениях, ярких примерах. Тут отец Павел был из разряда простецов: говорил несложно, по-пастырски нарочито. Скорее всего, большую роль играла биография отца Павла, которая сформировала его как священника, духовника, человека. Для многих он был человеком особенным, символом, этаким «Сахаровым в рясе»: к отцу Павлу тянулись не потому, что он говорил как-то особенно, но потому, что за ним стоял опыт лагерей и гонений. И действительно, люди, выросшие на Солженицыне и Шаламове, привыкшие доверять «письмам сидельцев» больше, чем официальным сводкам, искренне тянущиеся к Церкви, но при этом страдающие хроническим диссидентством, ехали к нему со всех концов страны. Он был «кувшином для журавля и блюдцем для лисицы». Порою только из его уст они готовы были принять то, что слышали уже не раз от «местных» батюшек.
