До последнего времени Минобороны старалось держаться в тени, явно не обозначая собственное отношение к проблеме информационного противоборства. Это во многом понятно – с момента принятия Доктрины информационной безопасности РФ в 2000 году не утихает спор между рядом российских ведомств за приоритет в этой сфере. Но, учитывая, что документ все же был опубликован, тем самым обозначив отношение Минобороны к проблеме, он не мог остаться незамеченным среди специалистов, занимавшихся и занимающихся изучением вопросов организации и ведения информационного противоборства.
Действительно, проблема организации и ведения информационного противоборства (по западной терминологии — «информационной войны») в последнее время актуализировалась. Причиной стало то, что многие положения современной военной науки, ранее бывшие исключительно теоретическими наработками, в последние месяцы получили практическую реализацию. Прежде всего, это касается успешной информационно-технической операции, проведенной против критической инфраструктуры ядерных объектов Ирана, а также проведенной иранскими силами против американского БПЛА. События же «арабской весны» уже не один месяц не сходящие с первых полос мировых СМИ есть не что иное, как успешная стратегическая информационно-психологическая операция информационного противоборства. В обоих случаях имели место стратегические операции информационного противоборства, так как их результат привел к изменению военно-политической обстановки в регионе и мире в целом.
В этих условиях Минобороны РФ просто обязано было представить собственное отношение и собственное видение проблемы, обозначить готовность обеспечить сохранение информационной безопасности Вооруженных Сил и информационной безопасности государства.
Однако анализ документа показывает, что сделать этого не удалось. Более того, представленные «концептуальные положения» отбрасывают российскую военную науку на десятилетие назад – практически все, что нашло отражение в обнародованном документе в той или иной форме обсуждалось (а многое отвергалось) еще десять лет назад!
Самое простое, то, что лежит на поверхности и сразу бросается в глаза, — это терминологическая база. Такие общие термины как «информационный ресурс», «информационное пространство» и др. в документе трактуются собственным, уникальным образом, не связанным с трактовкой аналогичных терминов в иных государственных документах (например, согласно госпрограмме «Информационное общество 2011-2020гг.»), что подчеркивает общую несогласованность документа.
В большинстве данных в документе определений отсутствует глубокая теоретическая проработка, что ведет к оторванности от единой теоретической основы военного строительства и понимания проблем информационного противоборства, сложившегося за предыдущие десятилетия. Так, к примеру, в документе обозначен «военный конфликт в информационном пространстве», который есть не что иное, как «форма разрешения межгосударственных или внутригосударственных противоречий с применением информационного оружия». В этом определении кроме спорности самого понятия «военного конфликта в информационном пространстве» особо насторожила готовность применения военной силы к разрешению внутригосударственных проблем, что является прерогативой МВД и ФСБ РФ и никогда не вменялась в задачи ВС РФ (об этом, кстати, говориться и на официальном сайте Минобороны).
Давая определение информационной войне (вновь возвращаясь к этому западному термину), авторы документа указывают на то, что это есть «противоборство между двумя или более государствами в информационном пространстве», при этом упуская из виду то обстоятельство, что сегодня важными акторами мировой политики являются надгосударственные структуры, которые подчас гораздо опаснее государств.
Кроме того, в документе отмечается, что раз решение на применение Вооруженных Сил РФ за пределами российской территории принимается Президентом РФ на основании соответствующего постановления Совета Федерации, то данное положение следует распространить также и на применение ВС РФ в информационном пространстве. Это также весьма спорное утверждение. Получается, что в случае возникновения потребности в проведении операции, подобной внедрению вируса STUXNET, необходимо разрешение Совета Федерации?
Говоря о коалиционности действий, упоминая ОДКБ, ШОС и СНГ, авторы обходят стороной Союзное государство России и Беларуси.
В документе нет ни слова о новой структуре Вооруженных Сил, о том, кто же будет решать задачи по организации и ведению информационной войны в рамках военной структуры государства. Нет и четкого понимания, как и каким образом следует увязывать подходы к организации и ведению информационной войны с теми принципами сетецентричности, которые сегодня так популярны в военной среде.
В общем, суммируя вышеизложенное, следует отметить, что представленный Министерством обороны документ оказался типичным продуктом нынешней военной реформы. Он никак не связан с большим практическим и теоретическим пластом, наработанным российской военной наукой в предыдущие годы. Такое ощущение, что авторы оказались как бы первопроходцами, что немудрено – в результате проводившихся в последние годы реформ из Минобороны были уволены большинство специалистов, занимавшихся в течение многих лет разработкой проблемы организации и ведения информационного противоборства, а соответствующие научно-исследовательские структуры внутри Минобороны перепрофилированы на другие направления. Так что опубликованный документ лишь дополнил и наглядно проиллюстрировал ситуацию со скандалом вокруг официального интернет-сайта Минобороны (кстати, одного из элементов инфраструктуры ведения информационного противоборства).
