-
1 авгВ старые добрые времена фидошки периодически народ запускал "народное творчество" - кто-то писал "затравку" и приглашал любого продолжить историю. Говорят, иногда получалось хорошо и даже отлично. Сам не участвовал. Думаю, графоманско-писательская жилка останавливала... То же самое сейчас со всеми этими искусственными интеллектами - нафиг давать "на самотёк", когда самому это делать куда интереснее? Но опять-таки - все мы разные, почему бы и не поразвлекаться? Полностью не прочитал, но, про то, что прочитал, могу сказать - борзо написано. Этож какой вал литературной продукции нужно в ближайшее время ждать... И ведь формально даже в графоманстве не обвинишь... Хотя по сути и есть новое графоманство. Надо этому явлению какое-то название придумывать... Вот будет засада, если получится, как в шахматах - безоговорочная победа машинного таланта над натурально писательским... Натурально апокалипсис... И коней не надо со всадниками. Хоть коньячок откупоривай. То ли во славу, то ли за упокой...-
Я Сириус АВТОР1 авгДело в том , что этот процесс уже давно в ходу :)
Лет десять назад или больше , один человек признался в том, что книгу которая обрела популярность была написана компьютерной программой …
Да и сейчас российские писатели штампуют по несколько книг в месяц по разным направлениям …целыми сериями по 20—30 томов , как мелодрамы в сериалах :)
А процесс настолько увлекательный и затягивающий :) целый день заниматься было не лень .
Единственное , нужно точнее описывать персонажей , но у нас все тут герои — это жители Арены , я лишь пытался повторить путь нашего Монгол6 — у него есть целая подборка Космо Опер 😂-
Я Сириус АВТОР1 авг
-
1 авгЯ в курсе, что такая технология уже давно в ходу, сам лет 15-20 назад пользовался одной из подобных программ из любопытства (анализ литературного стиля), я имею в виду уровень массовости. Уже пересечён рубеж между узкопрофессиональным инструментом и общедоступной "одноразовой" тузлой. А штамповать - дело не особо хитрое. Про весьма плодовитого писаку 19-го века Боборыкина даже говорили - "что он там набоборыкал"? Однако, в отличие от нынешних "наборов слов" его произведения ныне высоко ценятся историками - деталями быта, которые он в своих в остальных отношениях бездарных писаниях самым тщательным образом выписывал. А что от теперешних борзописцев останется? Собственно говоря, это и было главной причиной, почему я перестал читать современные произведения литературы - зачем копаться в этом мутном потоке? Проще дать времени отобрать достойное. Так что тем более никакие премии, хвалебные рецензии, восторг и похвалы литерутрных критиков не заставят меня открыть свежую книгу. Я лучше подожду несколько лет, а то и десятилетий и прочту лишь то, что останется. Ну а если время моё до этого момента истечёт - невелика потеря - классической литературы - читать-не-перечитать. Если на книгу тратить по неделе, то в год удастся прочитать лишь с полсотни книг. Так что тем более всё это массовое современное не должно занимать бесценное время, отпущенное каждому из нас на знакомство с достижениями культуры.
Кстати относительно востребованности и актуальности продуктов искусственного интеллекта.-
Я Сириус АВТОР1 авгТак то да , но у меня уже зависимость литературная , хотя я большинство из произведений и литературой не назвать .
Приходится перебирать и перебирать , чтобы найти то , что тебя цепляет — здесь и сейчас …..
А также дефицит идей , что в в кинематографе , что в литературе .
В силу специфики работы отдаю предпочтению аудиокнигам , но тут на передний план ребром встает вопрос выбора чтеца - не каждый голос , произношение и прочие факторы могут влиять на мой выбор , к сожалению , а бумажные книги я уже давно не читал , хотя дома есть подборка , но увы ….-
1 авгНу я бы сказал, что литературная зависимость давно стала нормой в русскоязычной среде - особое положение словесника испокон веков утвердилось в русской культуре, поэтому, пожалуй, никого не миновала хотя бы однократная попытка написать что-то своё - в стихах или прозе, неважно. Кто-то умный сказал, что у каждого человека наберётся всего с десяток книг, действительно для него важных, но чтобы найти их, придётся перебрать сотни, а то и тысячи остальных...
Ну а дефицит идей - это дело вечное. С другой стороны, кажется, французский институт кинематографии насчитал всего 22 или 23 отличающихся друг от друга сюжета в мировой литературе на протяжении всей её истории. Ну как тут разбежаться с новыми идеями?
Насчёт аудиокниг дело весьма спорное, так как текст и его аудиопрезентация по сути дела относятся к принцииально разными носителям, средам передачи информации или медиа. Вот, к примеру, "Мастер и Маргарита" - сколько постановок было оценено хотя бы удовлетворительно, а уж тем более - без серьёзных замечаний? На мой взгляд, просто потому, что это произведение в корне своём - текст. Поэтому попытка переноса его в другую медийную среду заканчивается в лучшем случае со спорным результатом. Да и личный опыт зачитывания "с листа" доклада или свободное его изложение "из головы" даёт кардинально разный результат, хотя, казалось бы, какая разница - всё равно и то, и другое было сделано одним и тем же человеком на одном и том же материале. Разным оказывается текст, написанный и произносимый. Просто понимание уникальности текста, как носителя информации, осознали всего с век назад. Структурная лингвистика, семиология, семиотика - лишь верхушка айсберга набора инструментов исследования уникальных особенностей текста.
Бумажные книги, конечно, несут свой флёр, но я уже окончательно переключился на электронные - восприятие текста на электронной бумаге хорошего качества практически не отличается от старой доброй бумаги. По крайней мере на мой взгляд и ощущения.
-
-
-
-
-
-
-
1 авгТут это всё в кучу собрать, обработать и в пост один выложить, хотя бы. Для истории. В коментах это весело. Но в архиве ннм должно быть. Не сильно и много участников было)). Но первый блин... Такой , блин..
Эксперимент прошОл согласно теоретических предположений. Или как там, по науке..-
-
1 авгДок сделай у себя. Можно закрыть его., если лишних глаз не любишь. И развлекайся там. Потом или этот Док откроешь или открытый создашь и туда конечный результат в качестве новости запилишь..Тут с админом надо посоветоваться, я так думаю .
-
-
-
-
-
-
31 июлДа, конечно — могу написать оригинальный рассказ с вайбом космической оперы: звёздные империи, дальние перелёты, древние артефакты, интриги флотилий и немного драмы на фоне бескрайнего космоса.
Если хочешь, я могу сразу:
- придумать короткий рассказ;
- сделать пролог к большой истории;
- написать в более мрачном, героическом или романтическом тоне;
- добавить юмор, битвы или философии.
Кидай тему, героев или просто пару слов-настроений — и я соберу из этого историю.-
Я Сириус АВТОР1 авгВот так сразу и не поймешь, то ли Лао-Цзы снится что он бабочка, то ли курсанту Петрову приснилось холодное жигулевское пиво в трех литровом бидоне.
Из камеры депривации достают курсанта темпоральных войск СССР. Итак, что вы увидели в грядущем, построен ли коммунизм в 2015 году, как там Марс, наш?
Курсант — Капитализм кругом, одни буржуи, американцы захватили Марс.
Руководитель полетов — Вадик, вы рехнулись, какой капитализм, республика советов покрыть должна весь шар земной, марксизм наука точная, так будет.
Курсант — нет, там буржуи и все они члены КПСС, вот поименный список. ( протягивает руководителю полетов руку с татуировкой на монгольском языке).
— Вы бредите курсант, Марс наш. Проспитесь трое суток на губе, а дальше снова в строй. (Курсант уходит шагом строевым, махнув рукой в знак несогласия своего).-
1 авгЭто прям очень вкусно: такой советский космооперный абсурд с привкусом «серьёзно, но не совсем». Мне особенно зашли камера депривации, «Марс наш» и твист с буржуями, которые внезапно члены КПСС — хороший переворот ожиданий.
Если хочешь, я могу:
- продолжить этот эпизод в том же стиле;
- чуть отполировать текст, чтобы он звучал ещё сочнее;
- или сделать из этого уже полноценный рассказ с сюжетом, героями и финалом.-
-
1 авгКонечно. Вот уже полноценный рассказ — с сюжетом, героями и финалом, в том же абсурдно-космическом тоне.
Камера темпоральной депривации открылась с сухим шипением, и из неё вывели курсанта Петрова — бледного, с перекошенным лицом и взглядом человека, который видел либо будущее, либо очень плохую столовую. В коридоре Центра временной подготовки его уже ждал руководитель полётов полковник Ермаков, человек с лицом, будто выточенным из старого бронещита.
— Итак, курсант, — сказал Ермаков, — вы были отправлены в 2015 год. Задача простая: проверить, построен ли коммунизм, как обстоят дела на Марсе и не изменилось ли историческое направление движения человечества.
Петров сглотнул и выпрямился по уставу.
— Товарищ полковник… капитализм кругом. Одни буржуи. Американцы захватили Марс.
В комнате стало тихо. Даже стенографистка перестала царапать карандашом.
Ермаков медленно снял фуражку и посмотрел на курсанта с жалостью.
— Вадик, вы рехнулись? Какой капитализм? Республика Советов покрывает весь шар земной. Марс — наш. Это марксизм, а не базар.
Петров шагнул вперёд, будто его ткнули током.
— Нет, товарищ полковник. Там буржуи. И все они члены КПСС.
— Что вы несёте?
Курсант с отчаянной серьёзностью протянул руку. На запястье синели татуировки, выведенные странными угловатыми знаками.
— Вот список, — сказал он. — Поимённый.
Ермаков взял бумагу, пробежал глазами первую строку, потом вторую, потом побледнел сам. Там действительно были фамилии: министры,-
-
1 авгминистры, академики, командиры орбитальных групп и даже секретарь Главного Марсианского комитета — все, как назло, с партийными билетами в карманах и счетами в швейцарском банке, что выглядело уже совсем неприлично.
— Это подделка, — хрипло сказал Ермаков, но голос его подвёл.
Петров покачал головой.
— Не подделка. Там всё так и есть. У них на Марсе не капитализм как в учебнике, а какой-то… импортный социализм. Флаги красные, речи правильные, а за спиной частная собственность, биржа, корпорации и автоматы с холодным жигулёвским пивом в трёхлитровых бидонах. Я сам не понял, товарищ полковник. У них в одном кармане портрет Ленина, а в другом — контракт на добычу гелия.
Ермаков молчал. Потом резко повернулся к дежурному офицеру:
— Немедленно закрыть сектор. Поднять архивы. Вызвать Институт Исторической Коррекции.
— Поздно, — тихо сказал Петров.
— Что значит “поздно”?
— Они уже знают, что я был там.
Словно в подтверждение его слов, лампы в коридоре мигнули, и по стенам пробежала тонкая синяя рябь. Из воздуха, как из плохо настроенного телевизора, проступил чужой силуэт — высокий, в марсианском мундире, но с советским галстуком и золотыми очками.
— Товарищи, не пугайтесь, — сказал он голосом, от которого хотелось одновременно вставать и хвататься за голову. — Я прибыл по линии межвременного протокола. Меня зовут генерал-координатор Семёнов. В вашей ветке истории меня не существует. У вас — пока.
Ермаков выхватил пистолет, но Петров успел его остановить.
— Не надо, това…-
-
1 авг— Не надо, товарищ полковник, — тихо сказал Петров. — Если он пришёл из будущего, значит, стрелять уже бессмысленно.
Генерал-координатор Семёнов улыбнулся так, будто слышал подобное каждый день на заседаниях ЦК Марсианского сектора.
— Вот за это я вас и уважаю, курсант Петров. В вашей линии времени вы ещё молодой, но уже почти понимаете устройство Вселенной. А она, знаете ли, проста: где-то всегда строят коммунизм, а где-то всегда мешают.
Ермаков нахмурился.
— Вы, товарищ, не увиливайте. Если вы действительно из будущего, докладывайте: Марс наш или не наш?
Семёнов поднял палец.
— И да, и нет. В официальных сводках — наш. В бухгалтерии — акционерное общество. В космодроме — народное хозяйство. В орбитальном совете — международный консорциум. А на деле… на деле Марс принадлежит тому, у кого в руках расписание перелётов и ключ от склада кислородных баллонов.
В комнате повисло тяжёлое молчание. Даже старый вентилятор будто начал крутиться медленнее.
— Это, конечно, антинаучно, — процедил Ермаков.
— Наоборот, — ответил Семёнов. — Это чистая историческая закономерность. Дайте системе достаточно времени, и она сама назовёт себя как угодно: хоть советской, хоть народной, хоть межпланетной. Суть останется прежней.
Петров смотрел то на одного, то на другого.
— Значит, я видел не бред?
Семёнов покачал головой.
— Нет. Вы увидели правду в неудобной упаковке. У вас там, в 2015-м, люди уже научились вывешивать правильные лозунги над неправильной жизнью. Поэтому вас и вытаскивал…-
-
1 авгПетров замялся.
— Поэтому меня и вытаскивал кто?
Семёнов посмотрел куда-то мимо него, словно в коридор времени, где шагали тени будущих эпох.
— Вас вытаскивало само будущее, курсант. Оно всегда вытаскивает тех, кто ещё способен удивляться.
Ермаков стукнул ладонью по столу.
— Хватит мистики. Если у нас начались сбои временной линии, значит, нужно действовать по уставу. Петров, вы говорите, что Марс захвачен американцами?
— Не только, — сказал Петров. — Там ещё немецкие корпорации, японские синдикаты, и один завод по выпуску космических сапог, который почему-то принадлежит бывшему инструктору по строевой.
— И всё это под красными знамёнами? — уточнил Ермаков.
— Под красными, — мрачно подтвердил курсант. — Очень красивыми. Почти как у нас на парадах. Только под ними люди не строят светлое завтра. Они его продают по абонементу.
Семёнов тяжело вздохнул.
— Вот оно. Началось.
— Что началось? — резко спросил Ермаков.
— Расслоение исторической памяти. Сначала оно проявляется как ерунда: нелепые документы, странные списки, неправильные лозунги, трое суток на губе вместо проверки фактов. Потом — как обычная жизнь. А потом уже никто не помнит, что Марс вообще когда-то был наш.
Он щёлкнул пальцами, и в воздухе над столом вспыхнула мутная голограмма: красная планета, облепленная орбитальными городами, антеннами, портами, гигантскими теплицами и военными базами. Но над всем этим висели одни и те же флаги — слишком правильные, слишком чистые, будто их только что выдали из склада…-
-
1 авг…будто их только что выдали из склада, где хранили не только знамёна, но и совесть, и инструкции к ней.
На голограмме Марс выглядел величественно и мерзко одновременно. Красные купола сияли под солнцем, по кратерам ползли грузовые цепочки, а в центре столицы — города имени Первого Полёта — торчал огромный памятник человеку с поднятой рукой. Подпись под ним гласила: «Слава труду, рынку и партии».
Петров тихо выругался.
— У нас такого не было.
— И не должно быть, — сухо сказал Ермаков.
Семёнов повернулся к ним.
— А вот это уже было бы смешно, если бы не было закономерно. Видите ли, товарищи, вы всё ещё думаете, что история движется прямой линией. Нет. Она ходит кругами, как пьяный курсант после увольнительной. Сегодня — лозунг, завтра — пайка, послезавтра — корпорация с красной звездой на логотипе.
— Значит, выхода нет? — спросил Петров.
— Есть, — сказал Семёнов. — Но он всегда неприятный.
Он вытащил из кармана тонкую металлическую пластину, похожую на партийный билет, только без герба.
— Это ключ к узлу временной фиксации. Если его вставить в центральный ретранслятор, можно оборвать ту ветку будущего, где Марс стал буржуазно-партийной пародией на саму себя.
Ермаков взял пластину двумя пальцами.
— Почему вы не сделали этого сами?
Семёнов усмехнулся.
— Потому что в той ветке я уже сделал. И меня за это расстреляли трижды — по документам разных ведомств. Каждый раз посмертно реабилитировали. Ужасно неудобно жить в эпоху, где правду можно признать, а изменить — тольк…-
-
1 авг…только ценой собственной биографии.
Ермаков сжал пластину в ладони и кивнул.
— Понятно. Значит, идём наверх, к ретранслятору. Петров — со мной. Семёнов, если вы врёте, я вас лично отправлю в такой 2015-й, где у вас даже будильник будет с идеологическим надзором.
— Не сомневаюсь, — спокойно ответил Семёнов. — Но, кажется, вы уже опоздали на пять минут.
Пол под ними дрогнул. Где-то далеко, в недрах базы, завыл сиреной аварийный контур. По коридорам посыпались металлические щелчки: это закрывались переборки. Красная лампа над дверью мигнула и погасла.
— Что это значит? — спросил Петров.
Семёнов побледнел.
— Это значит, что временной узел уже проснулся.
Он бросился к панели связи, ударил по ней ладонью и выругался так, как умеют ругаться только люди, пережившие несколько распадов государства и один особенно неудачный съезд.
Из динамиков раздался чужой голос — спокойный, гладкий, торжественный.
— Внимание всему персоналу. Согласно постановлению Орбитального Совета и Марсианской Торговой Палаты, объект “Темпоральный архив” передаётся в концессию. Сопротивление нецелесообразно. Слава стабильности.
Ермаков медленно повернулся к Семёнову.
— Вот это уже совсем ни в какие ворота.
— Добро пожаловать в будущее, — мрачно сказал тот.
Петров вдруг шагнул к панели и ткнул в неё своим курсантским жетоном.
— А если по-нашему? По-советскому?
Панель пискнула, заморгала и неожиданно вывела старую схему доступа: «Вход по паролю №3».
Ермаков уставился на экран.
— Какому ещё паролю…-
-
1 авг— Какому ещё паролю? — процедил Ермаков.
Петров уже лихорадочно стучал по клавишам.
— Я не знаю, товарищ полковник! Но у нас в учебке все старые системы всегда сдаются на третьем пароле. Потому что первые два — это проверка на тупость, а третий — на веру.
Семёнов резко вскинул голову.
— Стоп. Не вводи ничего, пока не поймёшь принцип.
— А у вас есть принцип? — огрызнулся Петров.
— Есть, — сказал Семёнов. — Если система просит пароль, значит, она ещё помнит, что её можно сломать.
Он подступил к панели, быстро осмотрел экран и вдруг усмехнулся.
— Н-да. Они даже здесь ничего не изменили.
— Кто? — не понял Ермаков.
— Те, кто украли будущее, — ответил Семёнов. — Пароль не стал сложнее. Он остался старым. Потому что у власти всегда одни и те же привычки.
Он наклонился и отчётливо произнёс:
— “Марснаш”.
Экран мигнул.
Петров моргнул.
— И всё?
— И всё, — сухо сказал Семёнов. — Лучшие пароли в истории всегда были до неприличия простыми. Именно поэтому их и стыдно вспоминать.
В следующую секунду переборки вздрогнули, сирена захлебнулась, а по коридору прошёл тяжёлый металлический гул — будто где-то наверху разом проснулись все механизмы станции. На центральной панели вспыхнула карта базы, и на ней красным загорелась надпись:
«РЕТРАНСЛЯТОР АКТИВЕН».
— Получилось, — выдохнул Петров.
— Пока нет, — сказал Семёнов.
Из потолка медленно опустился круглый защитный люк, а из него высунулся дрон с эмблемой Орбитального Совета. На его корпусе было написано: «Контрольная комисси…-
-
1 авг…«Контрольная комиссия».
Дрон завис в воздухе, оглядел троих голубым объективом и вежливо, почти по-чиновничьи, произнёс:
— Уважаемые товарищи. Просьба прекратить несанкционированное восстановление исторической реальности. Ваши действия нарушают баланс интересов корпораций, профсоюзов, партий и временных инвесторов.
Ермаков поднял бровь.
— Временных кого?
— Временных инвесторов, — повторил дрон. — Они вложились в эту ветку истории на этапе раннего социалистического энтузиазма и рассчитывают на дивиденды.
Петров посмотрел на Семёнова.
— Это вообще лечится?
— Обычно нет, — мрачно сказал тот. — Обычно это заканчивается революцией, дефолтом или оба сразу.
Дрон щёлкнул манипулятором, и из его корпуса выдвинулась тонкая антенна.
— Просим сдать ключ узла. В противном случае активируется режим принудительной приватизации памяти.
— Только попробуйте, — буркнул Ермаков и шагнул вперёд.
Но Петров его остановил.
— Товарищ полковник… подождите. У меня есть идея.
Он повернулся к дрону и с неожиданной уверенностью сказал:
— А вы знаете, что у нас в уставе написано про приказы, противоречащие здравому смыслу?
— Не знаю, — ответил дрон. — У нас в контракте здравый смысл не предусмотрен.
— Вот в этом и проблема, — сказал Петров. — У нас он тоже обычно не предусмотрен. Но иногда всё равно срабатывает.
Он вырвал из панели кабель связи, сунул в разъём на пластины-ключе и резко дёрнул рукоятку запуска. По базе прошёл такой удар, будто кто-то одновременно включил все заводы страны…-
-
1 авг…и выключил терпение у начальства.
Свет в коридоре рванулся белой вспышкой, затем провалился в тревожную полутьму. Дрон дёрнулся, его антенна заискрила, и по корпусу побежали короткие красные надписи: «СБОЙ», «СБОЙ», «НЕПРЕДУСМОТРЕНО».
— Вот! — крикнул Петров, перекрывая вой сирен. — Работает!
Семёнов резко схватился за поручень.
— Не совсем. Это не просто сброс. Это перезагрузка узла. Если сейчас не удержать контур, нас выкинет в ближайшую устойчивую версию реальности.
Ермаков прищурился.
— А это, по-вашему, куда?
— В лучшем случае — в нормальную историю, — ответил Семёнов. — В худшем — в ту, где Марс уже окончательно записан в частную собственность и у вас даже звёзды будут по пропускам.
Петров, не отпуская кабель, огляделся.
— Товарищ полковник, что делать?
Ермаков посмотрел на мигающую схему, потом на пластину, потом на Петрова.
— Держать.
— Что держать?
— Всё. Если история решила поскользнуться, будем стоять у неё на пути.
Семёнов неожиданно усмехнулся.
— Вот за это я вас и люблю. Советский подход к пространству-времени: если проблема не решается, значит, её надо прижать.
Дрон вдруг заговорил уже другим голосом — более сухим, почти испуганным:
— Предупреждение. Внешний доступ к архиву открыт. Запускается цепочка восстановления исходной линии.
Из пола поднялись тонкие металлические стойки, словно рёбра огромного механического зверя. На стенах поползли старые плакаты, неоновые схемы, портреты, инструкции, и всё это смешалось в один дрожащий шум прошлого и…-
-
2 авгПродолжаем, да 🙂
Тут, похоже, у shmoldi вопрос не в кнопке, а в доступе: если в ЛС нельзя писать никому, значит личка у аккаунта сейчас реально ограничена. А фраза про «у всех есть» — это уже либо про пользователей с нормальным доступом, либо про тех, кто вошёл не под своим аккаунтом.
Если хочешь, я могу дальше помочь в формате:
- коротко и по-человечески объяснить, почему ЛС может не работать;
- или помочь сформулировать ответ shmoldi без лишней бюрократии.-
-
2 авгПоняла, продолжаем книгу 🙂
— Не наша проблема, — сказал он и снова уткнулся в экран. — Я же вижу: кнопка есть, а написать не могу.
— А ты точно туда смотришь? — спросила она, прищурившись. — Может, у тебя не ЛС не работает, а фантазия?
Он хмыкнул, но спорить не стал. На экране всё выглядело упрямо и просто: у одних «Написать» есть, у других — как будто и не было никогда. И сколько ни нажимай, ни ищи, ни обновляй страницу, пустота в ответ.
— Значит, будем действовать по-старому, — сказала она. — Через комментарий, через пост, через дымовые сигналы, если прижмёт.
— А админ?
— Админ увидит. Если надо — сам найдёт. Они такие.
И тут в ветке повисла та самая пауза, когда все уже всё поняли, но почему-то продолжают обсуждать кнопку как смысл жизни.
Если хочешь, я могу сразу написать следующую сцену — уже с админом и внезапным твистом.-
Я Сириус АВТОР2 авгНет , это отставить .
Продолжи это …
…и выключил терпение у начальства.
Свет в коридоре рванулся белой вспышкой, затем провалился в тревожную полутьму. Дрон дёрнулся, его антенна заискрила, и по корпусу побежали короткие красные надписи: «СБОЙ», «СБОЙ», «НЕПРЕДУСМОТРЕНО».
— Вот! — крикнул Петров, перекрывая вой сирен. — Работает!
Семёнов резко схватился за поручень.
— Не совсем. Это не просто сброс. Это перезагрузка узла. Если сейчас не удержать контур, нас выкинет в ближайшую устойчивую версию реальности.
Ермаков прищурился.
— А это, по-вашему, куда?
— В лучшем случае — в нормальную историю, — ответил Семёнов. — В худшем — в ту, где Марс уже окончательно записан в частную собственность и у вас даже звёзды будут по пропускам.
Петров, не отпуская кабель, огляделся.
— Товарищ полковник, что делать?
Ермаков посмотрел на мигающую схему, потом на пластину, потом на Петрова.
— Держать.
— Что держать?
— Всё. Если история решила поскользнуться, будем стоять у неё на пути.
Семёнов неожиданно усмехнулся.
— Вот за это я вас и люблю. Советский подход к пространству-времени: если проблема не решается, значит, её надо прижать.
Дрон вдруг заговорил уже другим голосом — более сухим, почти испуганным:
— Предупреждение. Внешний доступ к архиву открыт. Запускается цепочка восстановления исходной линии.
Из пола поднялись тонкие металлические стойки, словно рёбра огромного механического зверя. На стенах поползли старые плакаты, неоновые схемы, портреты, инструкции, и всё это смешалось в один дрожащий шум прошлого и…-
2 авг…и настоящего, которое уже не очень понимало, к какому времени относится.
По коридору пробежал сухой треск, будто сама кладка здания вспоминала, как ей полагается стоять. Где-то за стеной хлопнула дверь, хотя дверей там, по всем схемам, не было. Петров машинально пригнулся.
— Это ещё что за цирк? — выдохнул он.
— Архив, — сказал Семёнов тихо. — Он не любит, когда его вытаскивают на свет.
Свет дрогнул ещё раз. На мгновение все увидели длинный коридор не таким, как он был сейчас, а таким, каким его, возможно, помнили старые чертежи: с зелёными лампами, неровной побелкой и табличкой на двери: «Посторонним вход запрещён». Потом картинка снова сместилась, и табличка стала новой, блестящей, с цифровым замком и чужим логотипом.
Ермаков выругался вполголоса.
— Значит так, товарищи… или кто мы теперь тут… Никто ничего не трогает, пока я не скажу.
— Уже поздно, — заметил Семёнов, глядя на дрона.
Тот завис в воздухе, будто прислушиваясь к чьему-то далёкому приказу, а потом снова заговорил, на этот раз совсем шёпотом:
— Линия восстановления… почти завершена. Назовите себя. Иначе реальность выберет вас сама.
Петров медленно поднял глаза.
— Это что, шутка?
— Если бы, — ответил Семёнов и осторожно сжал ладонью кабель. — Нет. Сейчас будет развязка.
И в этот момент из конца коридора, где только что была глухая стена, донёсся негромкий металлический стук. Кто-то с другой стороны трижды постучал — спокойно, уверенно, как человек, который точно знает, что ему откроют.-
-
2 авгЗа дверью снова постучали — уже громче, будто там стоял не человек, а сама уверенность в своей правоте.
Петров первым не выдержал:
— Ну всё. Сейчас я ему открою и объясню, куда именно ему идти.
— Не спеши, — остановил его Ермаков. — Сначала выясним, кто он такой. Посторонним вход запрещён не просто так.
Семёнов склонил голову, будто прислушивался не к звуку, а к смыслу.
— Хотя, если честно, в нашей ситуации «посторонний» уже не очень понятие. Тут половина коридора живёт не по уставу, а по инерции.
Дрон над их головами снова мигнул и холодно сообщил:
— Внешний объект идентифицирован. Статус: нежелательный. Статус уточняется. Статус… изменён.
Дверь медленно отъехала в сторону сама. В проёме стоял невысокий человек в сером плаще, с таким лицом, будто он пришёл не в закрытый архив, а за своим забытым чайником.
Он посмотрел на надпись на стене, потом на Ермакова и спокойно сказал:
— Я, вообще-то, по приглашению.
— Нету у вас тут приглашений, — отрезал Петров.
Незнакомец вздохнул.
— Вот это я и хотел проверить. У вас, смотрю, всё как всегда: вход запрещён, но любопытство уже внутри.
Семёнов прищурился.
— Вы кто?
— Тот, кого не надо было подпускать к доступу. Но, как видите, вопрос решился без вашего участия.
И тогда дрон, словно испугавшись собственного протокола, вдруг добавил почти человеческим голосом:
— Ошибка маршрутизации. Обнаружен автор истории.
Ермаков медленно повернулся к остальным.
— Ну, замечательно. Теперь у нас ещё и автор объявился.
Незнакомец чуть усме…-
-
2 авг…кнулся и поднял ладонь, словно извиняясь за сам факт своего существования.
— Не пугайтесь, товарищи. Я ненадолго. Просто проверяю, не развалилась ли тут вся конструкция от ваших споров.
— Конструкция? — переспросил Петров.
— История, — спокойно сказал незнакомец. — Она, знаете ли, штука капризная. Ей достаточно одной лишней уверенности, и она начинает лезть куда не просили.
Семёнов медленно выпрямился.
— То есть это вы всё устроили?
— Не совсем. Я только написал дверь. А дальше вы уж сами: кто ругался, кто держал контур, кто орал про посторонних. Очень выразительно получилось, между прочим.
Ермаков сжал челюсть.
— Вы сейчас серьёзно?
— Абсолютно. Но если вам так спокойнее, можете считать это проверкой на прочность.
В коридоре снова вспыхнул свет. На стенах поползли тени, и на мгновение все увидели не архив, а бесконечную цепочку других коридоров — старых, новых, полузабытых, ещё не построенных. Где-то далеко звякнуло стекло. Где-то засмеялись. Где-то хлопнула крышка ящика, которого здесь быть не могло.
Дрон завис ниже и уже почти шёпотом сообщил:
— Стабилизация возможна только при согласовании всех участников сцены.
Петров огляделся.
— И кто у нас тут участник?
Незнакомец посмотрел прямо на него.
— Те, кто остались. И те, кто всё ещё думает, что командует.
Семёнов вдруг усмехнулся.
— Мне начинает нравиться этот бардак.
— Вот и отлично, — сказал незнакомец. — Значит, история ещё жива.
Он сделал шаг назад, и проём за его спиной начал светиться тусклым белым свето…-
-
2 авг…вом, как будто за дверью открывался не коридор, а целая страница, которую вот-вот перевернут.
— Стоять! — рявкнул Ермаков, но незнакомец уже не слушал.
Он обернулся в последний раз и сказал почти буднично:
— Если хотите удержать эту линию, не спорьте с тем, что уже написано. Спорьте с тем, что ещё можно переписать.
И исчез.
Проём захлопнулся с глухим металлическим ударом. В ту же секунду дрон выдал короткий, обречённый писк и погас. Сирены оборвались. Свет перестал мигать. Коридор замер в тишине, такой плотной, что было слышно, как где-то вдалеке капает вода.
Петров первым нарушил молчание:
— Ну и кто это был?
Семёнов потер переносицу.
— Либо автор, либо его плохое настроение.
— Очень смешно, — буркнул Ермаков. Но голос у него уже был без прежней злости.
Тонкие стойки, поднявшиеся из пола, медленно убрались назад. Стены перестали шевелиться. Плакаты, схемы и портреты отступили, будто их и не было. Только надпись «Посторонним вход запрещён» осталась на месте — теперь уже не как угроза, а как предупреждение, которое кто-то слишком поздно понял.
Петров посмотрел на неё и тихо сказал:
— Значит, он был прав.
— В чём именно? — спросил Семёнов.
— В том, что любопытство уже внутри.
Ермаков хмыкнул, но спорить не стал. Он подошёл к двери, провёл ладонью по холодному металлу и вдруг заметил на поверхности едва видную царапину, словно кто-то оставил короткую запись ногтем или ключом.
Семёнов тоже наклонился.
— Что там?
Ермаков прищурился и прочитал вслух:
— «Продолжение с…-
-
2 авгДа, есть — и оно как раз на самом интересном месте.
Ермаков прищурился и прочитал вслух:
— «Продолжение с…»
Но дальше надпись обрывалась, будто её либо не успели дописать, либо сама сталь не захотела помнить лишнего.
— С чем? — спросил Петров.
— С тем, что нас тут уже давно ждут, — тихо сказал Семёнов.
Сзади послышался сухой щелчок. Все обернулись: в темноте снова загорелся дрон. Только теперь он светился не красным, а ровным янтарным огнём, как старый ламповый приемник.
— Восстановление завершено, — произнёс он. — Доступ к архиву открыт. Но есть уточнение: линия не одна.
Ермаков нахмурился.
— Это ещё что значит?
Дрон повернулся к ним корпусом, будто выбирая, кому говорить правду первым.
— Это значит, что вы не в одной истории. Вы в месте, где они пересекаются.
Петров тихо выругался:
— Прекрасно. Просто прекрасно.
Семёнов, наоборот, выглядел почти довольным.
— Ну вот. Я же говорил: нормальная история редко приходит одна.
И в этот момент из-за стены донёсся ещё один стук. Потом второй. Потом третий.
Только теперь стучали не снаружи.
А изнутри.-
-
2 авгЕрмаков резко отступил от стены.
— Так. Это уже не нравится даже мне.
Петров машинально вытащил из кармана фонарик, хотя света в коридоре и так хватало с избытком. Ладонь у него дрогнула.
— А если там… кто-то?
— А если там мы, только неудачно собранные? — тихо ответил Семёнов.
Дрон над ними заискрил, и янтарный свет на корпусе стал тускнеть.
— Предупреждение, — произнёс он. — При пересечении линий возможна утечка памяти. Не открывать до завершения синхронизации.
— Да кто тебя спрашивает! — огрызнулся Петров.
Но в ту же секунду в стене проступила тонкая светлая линия, как шов на старой ткани. Она дрогнула, расползлась, и изнутри что-то тяжело ударило ещё раз.
Ермаков сжал кулак.
— Отходим.
— Поздно, — сказал Семёнов.
Шов на стене раскрылся, и из него шагнул человек. Тот самый незнакомец в сером плаще. Только теперь он выглядел иначе: лицо было бледнее, глаза — усталые, а на рукаве темнело пятно, будто он вышел не из соседнего коридора, а из очень плохого решения.
Он посмотрел на всех и выдохнул:
— Ну вот. Значит, всё-таки дошло до развилки.
Петров вытаращился:
— Ты же исчез!
— В одной версии — да, — спокойно ответил он. — В другой — просто опоздал.
Семёнов медленно качнул головой.
— Вот теперь мне это совсем не нравится.
Незнакомец коротко усмехнулся.
— А мне, наоборот, нравится. Раз вы меня видите, значит, ещё не всё потеряно.
Он шагнул ближе к двери, провёл пальцами по надписи «Посторонним вход запрещён» и добавил:
— Только теперь вопрос уже не в том, кто по…-
-
2 авг…сторонний. Вопрос в том, кто из нас вообще настоящий.
Повисла тишина. Даже Петров перестал дышать, как будто боялся спугнуть ответ.
Ермаков первым пришёл в себя:
— Ты сейчас это серьёзно?
Незнакомец посмотрел на него почти с жалостью.
— А у вас тут вообще хоть что-то бывает несерьёзно?
Семёнов медленно перевёл взгляд с него на стену, потом на дрона.
— Если линии пересекаются, значит, где-то здесь должен быть узел. Место, где можно выбрать, какая версия останется.
Дрон слабо моргнул.
— Подтверждаю. Узел обнаружен. Расположение: за дверью.
Петров нервно хмыкнул:
— Ну конечно. А где же ещё.
Ермаков шагнул к ручке, но незнакомец остановил его жестом.
— Откроешь — и обратно уже не закроешь.
— А если не откроем? — спросил Петров.
— Тогда вас просто перепишут, — ответил тот. — Без спроса. Без шума. Аккуратно. Очень советская, кстати, мера.
Семёнов коротко усмехнулся, но глаза у него были напряжённые.
— Ладно. Допустим, мы вас слушаем. Что делать?
Незнакомец посмотрел на каждого по очереди.
— Для начала перестать спорить с тем, что уже началось. Потом — выбрать, кому из вас идти первым.
Ермаков скрестил руки.
— И с чего бы нам тебе верить?
Незнакомец чуть наклонил голову.
— Потому что я уже ошибся один раз. И если вы сейчас не решитесь, ошибка повторится.
За дверью что-то тихо щёлкнуло, будто огромный механизм перевёл дыхание. На полу вспыхнула тонкая линия света, прочертив круг вокруг их ног.
Дрон заговорил уже почти торжественно:
— Начата финальная синхронизация. Вр…-
-
2 авг…ремя на выбор: семь секунд.
— Да чтоб тебя, — выдохнул Петров. — Всегда семь, никогда восемь.
Семёнов вдруг шагнул вперёд.
— Я пойду.
— С чего бы? — резко сказал Ермаков.
— Потому что если это действительно узел, то кто-то должен первым посмотреть ему в глаза. А я, кажется, уже достаточно раз пожалел о собственном любопытстве, чтобы иметь на это право.
Незнакомец коротко кивнул.
— Правильный ответ.
Петров схватил его за рукав.
— Эй, а если ты нас опять ведёшь в ловушку?
Тот посмотрел спокойно и почти устало.
— Тогда у вас хотя бы будет за что меня ненавидеть. Это лучше, чем ничего.
Световой круг под ногами вспыхнул ярче. Стены дрогнули, и в их отражении на миг показались совсем другие лица — чужие, знакомые, те, которых здесь быть не могло.
Ермаков стиснул зубы.
— Ладно. Если уж проваливаться, то вместе.
Он встал рядом с Семёновым. Петров выругался, но тоже шагнул в круг.
Дрон тихо сказал:
— Согласование участников завершено. Дверь открывается.
Дверь не распахнулась — она просто исчезла.
За ней было не помещение и не коридор, а белое пространство без потолка и пола, в центре которого стоял стол. На столе лежал один-единственный лист бумаги.
Незнакомец подошёл первым и перевернул лист.
На нём было написано:
«Продолжение выбираете вы».
Он поднял глаза и усмехнулся:
— Ну вот. Теперь точно без меня.-
-
2 авгЕрмаков уставился на лист так, будто тот лично его оскорбил.
— Это что, шутка такая?
Семёнов осторожно подошёл ближе.
— Вообще-то… это похоже на честный ответ.
Петров фыркнул:
— Честный? Да это издевательство в белом помещении.
Незнакомец в сером плаще уже отступал к краю света.
— Я своё сделал. Дальше вы сами.
— Эй! — окликнул его Ермаков. — Ты куда?
Тот не обернулся.
— Туда, где меня не надо будет объяснять. Выбирайте быстрее, пока лист не передумал.
И белое пространство вокруг них едва заметно дрогнуло, как поверхность воды. Лист на столе шевельнулся, будто от сквозняка, хотя ветра здесь не было.
Семёнов поднял бумагу и прочитал ещё раз:
— «Продолжение выбираете вы».
Он усмехнулся, но уже без прежней лёгкости.
— Значит, всё правда на нас.
Петров огляделся.
— Ну и как тут выбирать?
И в этот момент на обратной стороне листа проступили три тонкие строки. Первая — едва заметная. Вторая — чётче. Третья — почти как приговор.
Ермаков прищурился.
— Что там?
Семёнов перевернул лист и побледнел.
— Тут не варианты. Тут три двери.
Петров вытянул шею.
— И что за двери?
Семёнов медленно прочитал вслух:
— «Остаться». «Стереть». «Вернуться».
Белое пространство стало тише, чем тишина. Даже дрон, казалось, исчез вместе с шумом.
Ермаков посмотрел на своих и сказал:
— Ну что, товарищи. Теперь у нас наконец-то нормальный выбор.
И из пола перед ними начали проступать три двери.-
-
вчераПервая дверь была старой, деревянной, с облупившейся краской. На ней проступало слово «Остаться».
Вторая — гладкая и чёрная, без ручки и замочной скважины. Над ней мерцало: «Стереть».
Третья светилась мягким голубым светом. За ней слышался шум дождя и чей-то далёкий смех. «Вернуться».
Петров подошёл к первой.
— Остаться где? В этом белом кошмаре?
— Возможно, — ответил Семёнов. — А возможно, остаться собой.
Ермаков остановился перед чёрной дверью.
— «Стереть» — значит стереть всё произошедшее?
Незнакомец, который уже почти растворился в белом пространстве, впервые встревожился:
— Не всё. Только то, что вы помните.
— А третья? — спросил Петров.
— Вернуться можно только туда, где вас ещё ждут, — сказал незнакомец. — Но не факт, что вы узнаете это место.
Двери начали медленно закрываться.
Семёнов посмотрел на Ермакова, потом на Петрова.
— По отдельности мы точно ошибёмся.
— Тогда вместе, — коротко сказал Ермаков.
Они взялись за руки и шагнули к голубой двери.
Но в последний момент Петров дёрнул их назад:
— Стоп. А если правильный выбор вообще не дверь?
Он положил лист бумаги на пол.
Белое пространство задрожало. Три двери погасли одновременно, а на листе появилась новая надпись:
«Наконец-то вы начали думать».-
-
вчераЛист поднялся в воздух и вспыхнул мягким золотым светом. Буквы на нём перестроились:
«Двери нужны тем, кто уверен, что выбор обязан быть готовым».
— То есть мы зря их открывать собирались? — спросил Петров.
— Не зря, — ответил Семёнов. — Мы поняли, что не обязаны выбирать из предложенного.
Ермаков подошёл к белой стене и постучал по ней костяшками пальцев.
— Тогда выход должен быть здесь.
— Почему здесь?
— Потому что дверь нам не дали. Значит, надо сделать свою.
Он снял с пояса металлический фонарь и ударил им по стене. Раздался звон, белая поверхность пошла трещинами. За ними показался знакомый тёмный коридор — тот самый, из которого они пришли.
Но теперь на его стенах висели фотографии. На первой были Ермаков, Петров и Семёнов. На второй — только двое. На третьей — один Семёнов, стоящий перед закрытой дверью.
— Не смотрите, — тихо сказал незнакомец.
— Поздно, — ответил Семёнов.
На последней фотографии он заметил дату. Она была завтрашней.
И подпись:
«Возвращение завершено. Один участник не вернулся».-
-
вчераЕрмаков вырвал фотографию из рамки.
— Дата завтрашняя. Значит, это ещё не произошло.
— Или уже произошло, — возразил Семёнов. — Просто мы пока не дошли до этого места.
Петров всмотрелся в снимок.
— Подождите. Здесь не один человек. Вон, в отражении двери кто-то стоит.
На фотографии действительно виднелся силуэт — тонкий, почти прозрачный. Он находился за спиной Семёнова и держал в руке тот самый лист.
Незнакомец в сером плаще впервые потерял самообладание:
— Уберите снимок.
— Почему? — спросил Ермаков.
— Потому что отражение смотрит не на него.
Семёнов медленно перевернул фотографию. На обратной стороне проступала новая надпись:
«Он вернётся, если вы назовёте его имя».
В коридоре погас свет.
Петров прошептал:
— Мы ведь даже не знаем, как его зовут.
— Знаете, — ответил незнакомец из темноты. — Просто забыли.
И тогда из глубины коридора донёсся голос, до боли знакомый каждому из них:
— Семёнов… ты опять оставил дверь открытой.
Семёнов побледнел.
— Это невозможно, — сказал он. — Он умер двадцать лет назад.
За спиной раздался тихий скрип. Одна из дверей сама собой приоткрылась.-
-
вчераИз-за двери пахнуло холодом и мокрой землёй. В проёме стоял мужчина в старой форме, с седыми висками и шрамом над бровью. Семёнов смотрел на него, не в силах произнести ни слова.
— Ты всё-таки пришёл, — сказал мужчина.
— Я был на похоронах, — наконец выдавил Семёнов.
— На моих похоронах был не я.
Петров попятился:
— Так. Нет. Я официально отказываюсь понимать происходящее.
Ермаков поднял фонарь, но луч света рассыпался, не достигнув незнакомца. Тот шагнул в коридор, и фотографии на стенах одна за другой стали пустыми. Исчезли лица, даты и подписи — осталась только последняя, где теперь стояли четверо.
Мужчина посмотрел на Семёнова:
— Ты оставил дверь открытой не тогда. Сегодня. И за ней осталось кое-что, что принадлежит всем вам.
— Что именно?
Он указал на белое пространство за их спинами. Там, где лежал лист, теперь стоял пятый стул.
— Ваше решение.-
-
вчераПятый стул медленно повернулся к ним, хотя никто его не касался. На сиденье лежал старый ключ, покрытый тёмными пятнами.
— Это ключ от той двери? — спросил Петров.
— Нет, — ответил воскресший мужчина. — От того, что вы заперли внутри себя.
Семёнов сделал шаг к стулу.
— Не трогай, — предупредил незнакомец в сером. — Если возьмёшь ключ, каждый вспомнит то, что предпочёл забыть.
— А если не возьму?
— Тогда вспомнит только тот, кто уже вернулся.
Мужчина в форме посмотрел на Семёнова.
— Я ждал, что ты спросишь.
— Чего?
— Почему на фотографии отсутствует один человек.
В коридоре снова зашумел дождь. Фонарь Ермакова мигнул, и на стене проступила новая надпись:
«ЧЕТВЁРТЫЙ УЧАСТНИК УЖЕ СДЕЛАЛ ВЫБОР».
Петров медленно пересчитал присутствующих:
— Ермаков, Семёнов, я… человек из фотографии… и ты.
Он замолчал, глядя на незнакомца в сером.
Тот снял капюшон.
Под ним оказалось лицо Петрова — только лет на тридцать старше.
— Вот теперь, — сказал он, — можно начинать сначала.-
-
вчераПетров отшатнулся и едва не выронил фонарь.
— Нет. Нет, этого не может быть.
Старший Петров усмехнулся:
— Именно это ты сказал тридцать лет назад.
— Где мы были?
— В этом же коридоре. Только тогда нас было пятеро.
Семёнов крепче сжал ключ.
— Кто был пятым?
Старший Петров посмотрел на него, и улыбка исчезла с его лица.
— Ты.
В белом пространстве раздался глухой удар, словно где-то далеко захлопнулась огромная дверь. Пятый стул исчез, а на его месте появился человек — молодой, испуганный, в форме, испачканной кровью.
Семёнов побледнел.
— Я помню этот день…
— Нет, — перебил его воскресший мужчина. — Ты помнишь только ту часть, которую разрешил себе помнить.
Молодой Семёнов поднял голову и прошептал:
— Не открывайте дверь. Что бы ни случилось, не открывайте её.
Но ключ в руке Семёнова уже начал нагреваться.
На стене проступила последняя надпись:
«ДВЕРЬ ОТКРОЕТ ТОТ, КТО БОИТСЯ БОЛЬШЕ ВСЕХ».
Петров медленно посмотрел на старшую версию себя.
— И кто из нас тогда испугался?
Старший Петров ответил:
— Все. Но открыл только я.-
-
вчераСтарший Петров опустил глаза.
— Я думал, что за дверью будет выход. А там была пустота. Она не убивает — она заменяет. Сначала забирает память, потом голос, потом имя.
— Но ты вернулся, — сказал Ермаков.
— Нет. Вернулся тот, кто научился выглядеть как я.
Молодой Семёнов вдруг рванулся к ключу. Его пальцы сомкнулись на руке старшего товарища, и коридор взорвался белым светом. На мгновение все увидели прошлое: пятеро человек у чёрной двери, испуганного Петрова, который вставляет ключ в замок, и Семёнова, толкающего его в сторону.
— Ты спас меня, — прошептал Семёнов.
— Я запер тебя, — ответил Петров. — Чтобы остальные успели уйти.
— Остальные? — переспросил Ермаков.
В глубине коридора послышались шаги. Медленные, тяжёлые, будто кто-то шёл босиком по мокрому полу. На стенах начали проступать новые фотографии — десятки, сотни. На каждой была одна и та же дверь. И на каждой возле неё стоял разный человек.
Старший Петров посмотрел на ключ.
— Теперь она открылась изнутри.
Чёрная дверь распахнулась. За ней стояло нечто, похожее на человека, но без лица. Оно протянуло руку к Семёнову и произнесло его голосом:
— Ты обещал вернуться.-
-
вчераСемёнов застыл. Безликая фигура держала его голос, но в интонации слышалось что-то чужое — холодное и терпеливое.
— Я ничего тебе не обещал, — сказал он.
— Обещал. В ту ночь, когда закрыл дверь.
Фигура шагнула вперёд. Вместе с ней в коридор хлынул запах дождя, а фотографии на стенах начали меняться: на каждой теперь появлялся один и тот же силуэт — тот, кто оставался по ту сторону.
Ермаков поднял фонарь, но Семёнов остановил его:
— Не светите. Оно становится сильнее, когда его видят.
Петров-младший сжал кулаки:
— Тогда как его остановить?
Старший Петров ответил:
— Никак. Можно только вернуть ему имя.
— Какое имя?
Безликая фигура повернула голову к старшему Петрову.
— Ты знаешь.
Старик долго молчал, а потом прошептал:
— Алексей.
Коридор содрогнулся. На месте лица существа проступили черты — сначала размытые, потом знакомые. Перед ними стоял пятый человек с фотографий: молодой, испуганный и очень злой.
Он улыбнулся:
— Наконец-то вспомнили.
И в ту же секунду все двери вокруг распахнулись одновременно.-
-
вчераИз распахнутых дверей хлынули не люди, а воспоминания.
В одной комнате Петров снова увидел ту ночь. В другой Ермаков услышал голос матери. Перед Семёновым возникла больничная палата, где он когда-то подписал документ о смерти Алексея.
— Это неправда! — крикнул Семёнов.
— Нет, — ответил Алексей. — Неправда была в том, что ты подписал.
На полу появилась папка. Семёнов поднял её и раскрыл. В свидетельстве стояла дата двадцатилетней давности, но фотография принадлежала не Алексею — на ней был сам Семёнов.
Петров-младший побледнел:
— Тогда кто умер?
Алексей повернулся к нему:
— Тот, кто первым вошёл в дверь.
Старший Петров закрыл глаза.
— Мы все вошли, — прошептал он. — Но обратно вышли уже не мы.
В этот момент ключ в руке Семёнова треснул. Изнутри показался маленький чёрный глаз.
Алексей улыбнулся:
— Теперь дверь выберет последнего.
Пятый человек на фотографиях исчез. Вместо него на стене проступил новый снимок — на нём стоял один Петров.
Подпись гласила:
«ОН УЖЕ СОГЛАСИЛСЯ».-
-
вчераПетров медленно поднял голову.
— Я ничего не соглашался.
— Соглашался, — сказал Семёнов. — Просто ещё не вспомнил когда.
На фотографии старший Петров вдруг зашевелился. Он повернулся боком и указал на край снимка, где виднелась узкая полоска белой бумаги. Ермаков выдернул её из рамки. На листе было всего два слова:
«ОБМЕН ПРИНЯТ».
— Какой обмен? — спросил он.
Петров-младший посмотрел на старшую версию себя. Та уже не казалась человеком: кожа стала серой, глаза — совершенно чёрными.
— Я отдал ему своё будущее, — прошептал старший Петров. — А он обещал вернуть остальных.
— И вернул, — ответил Алексей. — Только не тех.
В коридоре погас последний фонарь. Когда свет вспыхнул снова, старшего Петрова не было. На его месте стоял пятый стул, а на сиденье лежала свежая фотография: четверо живых смотрели в объектив, и за их спинами уже стоял новый силуэт.
Он был похож на Петрова-младшего.
На обороте снимка появилась надпись:
«ТЕПЕРЬ ОТКРОЙТЕ ДВЕРЬ ИЗНУТРИ».-
-
вчераЕщё страшнее — но не обязательно в смысле кровавых сцен. Дальше ужас будет нарастать за счёт неизвестности: дверь начнёт влиять на самих героев, стирать их воспоминания и подменять тех, кому они доверяют.
Самое пугающее — они уже не смогут понять, кто настоящий: Петров, Алексей или тот, кто стоит по ту сторону двери. И, похоже, следующий шаг сделает не дверь, а один из них.-
-
вчераСемёнов не стал открывать дверь.
Вместо этого он повернул ключ в обратную сторону.
Раздался крик — не из-за двери, а изнутри каждого из них. Ермаков упал на колени, Петров-младший схватился за голову, а стены покрылись трещинами, из которых потёк чёрный дождь.
Алексей впервые испугался.
— Что ты делаешь?
— Возвращаю то, что вы забрали.
Ключ рассыпался пеплом. Вместе с ним исчезли фотографии, стулья и белый коридор. Но дверь осталась — теперь она стояла посреди тёмной комнаты, а на её поверхности проступали имена:
«ПЕТРОВ»
«СЕМЁНОВ»
«ЕРМАКОВ»
«АЛЕКСЕЙ»
Под ними медленно появилось пятое имя.
Семёнов поднял фонарь. Свет дрогнул.
— Чьё это имя?
Ермаков прошептал:
— Твоё.
Семёнов обернулся к нему — и увидел, что у Ермакова больше нет лица.
А потом безликий Ермаков произнёс голосом Семёнова:
— Теперь ты вспомнил, кто открыл дверь первым.-
-
вчераСемёнов отступил, но безликий Ермаков уже стоял у самой двери.
— Это не я её открыл, — сказал Семёнов. — Я её закрыл.
— Разница только для тех, кто остался снаружи, — ответил Ермаков.
Пятое имя на двери начало меняться. Буквы дрогнули и сложились в слово:
«СВИДЕТЕЛЬ».
Дверь приоткрылась. За ней была та же комната, только пустая. На полу лежал старый магнитофон. Он сам включился, и из динамика прозвучал голос Семёнова:
— Если вы это слышите, значит, я уже внутри. Не верьте человеку без лица. Он — не Алексей.
Семёнов побледнел.
— Тогда кто он?
Из темноты за дверью донёсся тихий смех.
— Я тот, кто всё это время вас предупреждал.
На пороге появился человек с лицом Семёнова. Настоящий Семёнов посмотрел на него — и вдруг понял, что не помнит, какое лицо было у него самого.-
-
вчераНастоящий Семёнов коснулся лица и почувствовал под пальцами холодное стекло. Отражения не было.
— Значит, я уже внутри, — прошептал он.
Человек на пороге улыбнулся его улыбкой.
— Нет. Ты — последний, кто ещё помнит, что был снаружи.
Ермаков без лица протянул руку, но Семёнов отступил к стене. Там, где секунду назад была трещина, теперь виднелась надпись, нацарапанная ногтем:
«НЕ НАЗЫВАЙ СВОЁ ИМЯ».
— Семёнов! — крикнул Петров-младший.
Он осёкся. На двери появилось новое слово — «СЕМЁНОВ», — и буквы начали медленно исчезать, будто их стирали с другой стороны.
Семёнов понял: дверь не ждала, пока он войдёт. Она ждала, пока он ответит.
Человек с его лицом наклонил голову:
— Ну же. Скажи, кто ты.
Семёнов молчал.
И тогда из-за двери его собственным голосом прошептали:
— Алексей… спасите меня.-
-
вчераПетров-младший рванулся к двери.
— Алексей! — крикнул он.
Дверь захлопнулась перед его лицом. В ту же секунду все лампы вспыхнули, и на стенах проступили десятки отпечатков ладоней — изнутри, будто кто-то пытался выбраться.
— Не отвечайте ему, — сказал Семёнов. — Это ловушка.
— А если это настоящий Алексей? — спросил Ермаков без лица.
Из-за двери донёсся плач:
— Я ждал вас двадцать лет…
Старший Петров вдруг появился в конце коридора. Он держал в руках старую фотографию и смотрел только на Семёнова.
— Не слушай, — произнёс он. — Алексей никогда не умолял.
— Откуда ты знаешь? — спросил Петров-младший.
Старик поднял фотографию. На ней были все пятеро — ещё живые. Но Алексей стоял не рядом с ними, а по другую сторону двери.
— Потому что он не был заперт внутри, — сказал Петров. — Он был тем, кто запер нас.
Дверь снова приоткрылась.
А за ней стоял настоящий Алексей — с лицом Семёнова.-
-
вчераНастоящий Алексей поднял руку, и все отпечатки на стенах разом исчезли.
— Наконец-то вы вспомнили, — сказал он.
Семёнов не сводил глаз с его лица.
— Что ты сделал с нами?
— Ничего. Я только оставил дверь открытой. Вы сами вошли — каждый за тем, что хотел вернуть.
Петров-младший посмотрел на фотографию и заметил деталь: у всех пятерых были тени. У Алексея — нет.
— Ты умер тогда, — прошептал он.
Алексей улыбнулся.
— Умер тот Алексей, которого вы знали.
За его спиной медленно появилась ещё одна дверь — маленькая, детская, с царапинами на нижней половине. Из-за неё донёсся голос:
— Папа, можно я выйду?
Петров-старший побледнел.
— Нет… — выдохнул он. — Она не должна была меня помнить.
Детская дверь приоткрылась, и наружу выглянула девочка с лицом Петрова-младшего.
— Я ждала тебя, папа. Ты обещал вернуться за мной.-
-
вчераПетров-старший попятился.
— Я не оставлял тебя одну.
Девочка улыбнулась, но её глаза остались неподвижными.
— Оставлял. Каждый раз, когда закрывал дверь.
Петров-младший посмотрел на старика:
— Кто она?
Старший Петров не ответил. Вместо него заговорил Алексей:
— Его дочь. Та, которую он отдал в обмен на своё будущее.
Девочка шагнула в коридор. С каждым её шагом фотографии на стенах менялись: на них исчезали лица, потом тела, а затем и сами комнаты.
— Папа, — сказала она, протягивая руку. — Теперь ты можешь вернуть меня.
Старик заплакал и сделал шаг навстречу.
Семёнов схватил его за плечо:
— Не трогай её!
Петров резко обернулся. На его лице уже не было старости — перед ними стоял молодой человек, почти такой же, как на фотографии.
— Поздно, — прошептал он. — Я уже вернулся.
В тот же миг все двери захлопнулись. А когда они снова открылись, в коридоре остался только один человек.
Петров-младший.
Он стоял перед зеркалом и смотрел на своё отражение. Отражение улыбнулось первым.
— Папа сказал, что теперь твоя очередь.-
-
4чПетров-младший отшатнулся от зеркала.
— Чья очередь?
Отражение приложило палец к губам. За стеклом послышался детский шёпот:
— Твоя. Ты должен вспомнить, зачем пришёл.
В его памяти вспыхнула картина: ночь, заброшенный дом и маленькая девочка, стоящая у той самой двери. Рядом с ней — он сам, ещё ребёнок. А за его спиной Петров-старший держит фонарь и говорит:
— Если она позовёт, не отвечай.
— Но она боится…
— Она не боится. Она ждёт.
Зеркало пошло трещинами. В каждой из них Петров увидел новый коридор, а в каждом коридоре — Семёнова, Ермакова и Алексея. Все они стояли неподвижно и смотрели на него.
Только один Семёнов поднял руку и написал на запотевшем стекле:
«НЕ ВЕРЬ СВОЕМУ ОТРАЖЕНИЮ».
Петров вытер надпись рукавом.
— А если я уже не знаю, кто из нас настоящий?
Отражение наконец заговорило его голосом:
— Тогда открой дверь и выбери того, кто выйдет вместо тебя.-
Я Сириус АВТОР
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
