За четыре месяца пребывания в Твери Достоевский сделал небольшие исправления в тексте романа «Село Степанчиково», подготовил к изданию двухтомное собрание своих сочинений, наметил план работы над «Записками из Мертвого дома» и приступил к их написанию, задумал написать трилогию и начал осуществление этого замысла — работу над романом «Униженные и оскорбленные». Шёл 1859-й год.
Я думаю никому ненужный, а особенно самому Лермонтову, памятник кому-то нужен всё-таки. Наверняка не ошибусь в мотивах и выгодах, но не буду писать то, что возможно поставить под сомнение, а напишу прямо явствующее из слов статьи "вопрос «ставить-не ставить» обсуждался на заседании городской комиссии по топонимике еще в декабре прошлого года", т.е. протирала штаны за народные деньги куча людей! Работка точно — не перенапряжёшься, а домой отдохнувшим придёшь. Да и зарплаты поди не минимальные.
А вообще Кругу откройте лучше. Позорнее, но понятнее.
Еще бОльшим русофобом, чем Лермонтов, был Салтыков-Щедрин. Столько хулы на русских людей! И ни слова об инородцах, которые и есть всему виной. Эх, жаль, не было в те годы Нонейма и всевидящего ока его юзеров.
не фанат, но Круг хоть там жил и пестни во славу писал... а Лермонтову нехай ставят хотя б за то, что "великий русский поэт" и т. п.... если всем проезжающим памятники ставить — Твери не хватит
А Фурманов тоже перефразировал эту цитату в известном фильме: "Василий Иванович! Александр Македонский тоже великий полководец, но зачем же табуретки ломать? — Македонский? Кто такой, почему не знаю?!"
Поразительного ума был этот человек. Не просто писатель и поэт, но философ. И это в его молодые годы.
Кому как, а мне особо близки двое писателей, один из них Лермонтов, с его "Героем нашего времени" и поэт Грибоедов со своим нетленным трудом "Горе от ума". Кстати, уйма цитат (перлов) из произведения последнего, мы употребляем до сих пор, но мало кто знает откуда они взяты. Например, "Счастливые часов не наблюдают" или "Служить бы рад, прислуживаться тошно".
Есть и у Лермонтова такая мысль, что до сих пор вызывает споры в обществе о ее правильности. Это его высказывание о дружбе: «Из двух друзей всегда один раб другого, хотя часто ни один из них в этом себе не признается». Еще с советских времен эта фраза служила для разного рода критики.
Памятник Лермонтову достоин служить украшением любому русскому, и не только русскому, городу.
Русофоб он отборный, да-с! Ну-ка, гляди, до чего договорился:
Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, им преданный народ.
И нечему удивляться. Ибо предки Лермонтова — шотландцы. Ещё в XI веке английский шпион Георг Лермонт был заслан в Россию. И только в XIX русский патриот, бесстрашный контрразведчик Мартынов положил конец шпионской карьере клана Лермонтов. Совершенно очевидно, что если копнуть поглубже, эти самые неназванные спонсоры установки памятника в Твери окажутся в тесной связи с MI6. Англичанка гадит, и к бабке не ходи.
Поразительный же ум — не только природный дар, но и следствие нового подхода к образованию, впервые обкатанного в пушкинском лицее — весьма интересном эксперименте в области образования царской России. Собственно, именно внимание к системе образования создало в России впечатляющий корпус учёных, литераторов, философов, художников, что послужило также фундаментом для успехов СССР после революции. И одновременно создало условия для брожения умов, закончившееся серией революций. Что заставляет теперешние власти душить образование ради сохранения стабильности любой ценой.
Да Салтыков-Щедрин вообще преступно заранее надругался над священным образом нашего Президента — см отрывок из "Истории одного города", где он описывает портрет Угрюм-Бурчеева:
В городском архиве до сих пор сохранился портрет Угрюм-Бурчеева. Это мужчина среднего роста, с каким-то деревянным лицом, очевидно никогда не освещавшимся улыбкой. Густые, остриженные под гребенку и как смоль черные волосы покрывают конический череп и плотно, как ермолка, обрамливают узкий и покатый лоб. Глаза серые, впавшие, осененные несколько припухшими веками; взгляд чистый, без колебаний; нос сухой, спускающийся от лба почти в прямом направлении книзу; губы тонкие, бледные, опушенные подстриженною щетиной усов; челюсти развитые, но без выдающегося выражения плотоядности, а с каким-то необъяснимым букетом готовности раздробить или перекусить пополам. Вся фигура сухощавая с узкими плечами, приподнятыми кверху, с искусственно выпяченною вперед грудью и с длинными, мускулистыми руками. Одет в военного покроя сюртук, застегнутый на все пуговицы, и держит в правой руке сочиненный Бородавкиным "Устав о неуклонном сечении", но, по-видимому, не читает его, а как бы удивляется, что могут существовать на свете люди, которые даже эту неуклонность считают нужным обеспечивать какими-то уставами. Кругом — пейзаж, изображающий пустыню, посреди которой стоит острог; сверху, вместо неба, нависла серая солдатская шинель...
Портрет этот производит впечатление очень тяжелое. Перед глазами зрителя восстает чистейший тип идиота, принявшего какое-то мрачное решение и давшего себе клятву привести его в исполнение. Идиоты вообще очень опасны, и даже не потому, что они непременно злы (в идиоте злость или доброта — совершенно безразличные качества), а потому, что они чужды всяким соображениям и всегда идут напролом, как будто дорога, на которой они очутились, принадлежит исключительно им одним. Издали может показаться, что это люди хотя и суровых, но крепко сложившихся убеждений, которые сознательно стремятся к твердо намеченной уели. Однако ж это оптический обман, которым отнюдь не следует увлекаться. Это просто со всех сторон наглухо закупоренные существа, которые ломят вперед, потому что не в состоянии сознать себя в связи с каким бы то ни было порядком явлений...
Обыкновенно противу идиотов принимаются известные меры, чтобы они, в неразумной стремительности, не все опрокидывали, что встречается им на пути. Но меры эти почти всегда касаются только простых идиотов; когда же придатком к идиотству является властность, то дело ограждения общества значительно усложняется. В этом случае грозящая опасность увеличивается всею суммою неприкрытости, в жертву которой, в известные исторические моменты, кажется отданною жизнь... Там, где простой идиот расшибает себе голову или наскакивает на рожон, идиот властный раздробляет пополам всевозможные рожны и совершает свои, так сказать, бессознательные злодеяния вполне беспрепятственно. Даже в самой бесплодности или очевидном вреде этих злодеяний он не почерпает никаких для себя поучений. Ему нет дела ни до каких результатов, потому что результаты эти выясняются не на нем (он слишком окаменел, чтобы на нем могло что-нибудь отражаться), а на чем-то ином, с чем у него не существует никакой органической связи. Если бы, вследствие усиленной идиотской деятельности, даже весь мир обратился в пустыню, то и этот результат не устрашил бы идиота. Кто знает, быть может, пустыня и представляет в его глазах именно ту обстановку, которая изображает собой идеал человеческого общежития?
Вот это-то отвержденное и вполне успокоившееся в самом себе идиотство и поражает зрителя в портрете Угрюм-Бурчеева. На лице его не видно никаких вопросов; напротив того, во всех чертах выступает какая-то солдатски-невозмутимая уверенность, что все вопросы давно уже решены. Какие это вопросы? Как они решены? — это загадка до того мучительная, что рискуешь перебрать всевозможные вопросы и решения и не напасть именно на те, о которых идет речь. Может быть, это решенный вопрос о всеобщем истреблении, а может быть, только о том, чтобы все люди имели грудь, выпяченную вперед на манер колеса. Ничего неизвестно. Известно только, что этот неизвестный вопрос во что бы то ни стало будет приведен в действие. А так как подобное противоестественное приурочение известного к неизвестному запутывает еще более, то последствие такого положения может быть только одно: всеобщий панический страх.
Толстой столько над Скрепами измывался, что пришлось аж от церкви отлучать. И другие ничуть не лучше. Как мудро заметил так любимый тобой Грибоедов, "Уж коли зло пресечь, Забрать все книги бы да сжечь"!
"История одного города" изумительно приложима и к Российской империи, и к СССР, и к новейшей России.И Украине тоже.
" Анархия началась с того, что глуповцы собрались вокруг колокольни и сбросили с раската двух граждан: Степку да Ивашку. Потом пошли к модному заведению француженки, девицы де Сан-Кюлот* (в Глупове она была известна под именем Устиньи Протасьевны Трубочистихи; впоследствии же оказалась сестрою Марата {Марат в то время не был известен; ошибку эту, впрочем, можно объяснить тем, что события описывались "Летописцем", по-видимому, не по горячим следам, а несколько лет спустя. — Изд.} и умерла от угрызений совести) и, перебив там стекла, последовали к реке. Тут утопили еще двух граждан: Порфишку да другого Ивашку, и, ничего не доспев, разошлись по домам. "
Или вот: " Сколько затем ни предлагали девке Амальке вопросов, она презрительно молчала; сколько ни принуждали ее повиниться — не повинилась. Решено было запереть ее в одну клетку с беспутною Клемантинкой.
"Ужасно было видеть, — говорит "Летописец", — как оные две беспутные девки, от третьей, еще беспутнейшей, друг другу на съедение отданы были! Довольно сказать, что к утру на другой день, в клетке ничего, кроме смрадных их костей, уже не было!"
Да вообще почитаешь его, оглянешься вокруг и поневоле охватывает суеверный ужас — откуда, откуда он всё это узнал?! Или в России время просто остановилось?..
Не, этот тоже английский шпион. В Архангельск ведь англичане постоянно приходили за товаром всяким. Вот и внедрили нелегала. А с чего ещё ему приспичило бы в столицу тащиться? То-то!
хм... русофоб — тот, кто не испытывает счастья от существующего в стране строя, по вашему? а русофил — продолжающий славить ничтожнейшего из императоров?
не кажется ли Вам, что Лермонтов не зря говорит о голубых мундирах (жандармерии)?
не русофобия здесь, однако, а сожаление и желание положительных изменений России...
ну а "шпионская династия" Лермонтовых, 800 лет, более тридцати поколений! — это, вообще, нечто! Давайте ещё про эфиопского диверсанта писните... ;))
Только в России так заморачиваются по поводу каждого бюста. Когда еду в отпуск в какую-нибудь европейскую страну постоянно вижу множество памятников разным сколько-нибудь известным людям. В Риме видел бюст Гоголя, который там был, и Пушкина, который там не был. И что в этом плохого?
Напомню, что раньше всех перечисленных деятелей культуры в Твери воздвигли памятник Михаилу Кругу. Причём по инициативе местного начальства. Так что Михаил Лермонтов у местной публики по значимости на втором месте месте после Михаила Круга.
Что же касается Радищева, Жуковского, Венецианова, Лажечникова и прочих, то местное начальство про них скорее всего просто не знает — что ещё ждать от поклонников Круга?...
Комментарии
А вообще Кругу откройте лучше. Позорнее, но понятнее.
Но, по моему мнению, Тверь остановилась на Круге.
Очень модно быть в Твери быдлом. По крайней мере, на дорогах.
не фанат, но Круг хоть там жил и пестни во славу писал... а Лермонтову нехай ставят хотя б за то, что "великий русский поэт" и т. п.... если всем проезжающим памятники ставить — Твери не хватит
И причём здесь Фурманов?
"Я памятник тебе воздвиг. Он – рукотворный…" —
— Вроде бы и это имеет отношение не к Лермонтову, а к Пушкину.
В общем, какой-то странный малограмотный гон, непонятно о чём и непонятно зачем.
Кому как, а мне особо близки двое писателей, один из них Лермонтов, с его "Героем нашего времени" и поэт Грибоедов со своим нетленным трудом "Горе от ума". Кстати, уйма цитат (перлов) из произведения последнего, мы употребляем до сих пор, но мало кто знает откуда они взяты. Например, "Счастливые часов не наблюдают" или "Служить бы рад, прислуживаться тошно".
Есть и у Лермонтова такая мысль, что до сих пор вызывает споры в обществе о ее правильности. Это его высказывание о дружбе: «Из двух друзей всегда один раб другого, хотя часто ни один из них в этом себе не признается». Еще с советских времен эта фраза служила для разного рода критики.
Памятник Лермонтову достоин служить украшением любому русскому, и не только русскому, городу.
Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, им преданный народ.
И нечему удивляться. Ибо предки Лермонтова — шотландцы. Ещё в XI веке английский шпион Георг Лермонт был заслан в Россию. И только в XIX русский патриот, бесстрашный контрразведчик Мартынов положил конец шпионской карьере клана Лермонтов. Совершенно очевидно, что если копнуть поглубже, эти самые неназванные спонсоры установки памятника в Твери окажутся в тесной связи с MI6. Англичанка гадит, и к бабке не ходи.
Поразительный же ум — не только природный дар, но и следствие нового подхода к образованию, впервые обкатанного в пушкинском лицее — весьма интересном эксперименте в области образования царской России. Собственно, именно внимание к системе образования создало в России впечатляющий корпус учёных, литераторов, философов, художников, что послужило также фундаментом для успехов СССР после революции. И одновременно создало условия для брожения умов, закончившееся серией революций. Что заставляет теперешние власти душить образование ради сохранения стабильности любой ценой.
В городском архиве до сих пор сохранился портрет Угрюм-Бурчеева. Это мужчина среднего роста, с каким-то деревянным лицом, очевидно никогда не освещавшимся улыбкой. Густые, остриженные под гребенку и как смоль черные волосы покрывают конический череп и плотно, как ермолка, обрамливают узкий и покатый лоб. Глаза серые, впавшие, осененные несколько припухшими веками; взгляд чистый, без колебаний; нос сухой, спускающийся от лба почти в прямом направлении книзу; губы тонкие, бледные, опушенные подстриженною щетиной усов; челюсти развитые, но без выдающегося выражения плотоядности, а с каким-то необъяснимым букетом готовности раздробить или перекусить пополам. Вся фигура сухощавая с узкими плечами, приподнятыми кверху, с искусственно выпяченною вперед грудью и с длинными, мускулистыми руками. Одет в военного покроя сюртук, застегнутый на все пуговицы, и держит в правой руке сочиненный Бородавкиным "Устав о неуклонном сечении", но, по-видимому, не читает его, а как бы удивляется, что могут существовать на свете люди, которые даже эту неуклонность считают нужным обеспечивать какими-то уставами. Кругом — пейзаж, изображающий пустыню, посреди которой стоит острог; сверху, вместо неба, нависла серая солдатская шинель...
Портрет этот производит впечатление очень тяжелое. Перед глазами зрителя восстает чистейший тип идиота, принявшего какое-то мрачное решение и давшего себе клятву привести его в исполнение. Идиоты вообще очень опасны, и даже не потому, что они непременно злы (в идиоте злость или доброта — совершенно безразличные качества), а потому, что они чужды всяким соображениям и всегда идут напролом, как будто дорога, на которой они очутились, принадлежит исключительно им одним. Издали может показаться, что это люди хотя и суровых, но крепко сложившихся убеждений, которые сознательно стремятся к твердо намеченной уели. Однако ж это оптический обман, которым отнюдь не следует увлекаться. Это просто со всех сторон наглухо закупоренные существа, которые ломят вперед, потому что не в состоянии сознать себя в связи с каким бы то ни было порядком явлений...
Обыкновенно противу идиотов принимаются известные меры, чтобы они, в неразумной стремительности, не все опрокидывали, что встречается им на пути. Но меры эти почти всегда касаются только простых идиотов; когда же придатком к идиотству является властность, то дело ограждения общества значительно усложняется. В этом случае грозящая опасность увеличивается всею суммою неприкрытости, в жертву которой, в известные исторические моменты, кажется отданною жизнь... Там, где простой идиот расшибает себе голову или наскакивает на рожон, идиот властный раздробляет пополам всевозможные рожны и совершает свои, так сказать, бессознательные злодеяния вполне беспрепятственно. Даже в самой бесплодности или очевидном вреде этих злодеяний он не почерпает никаких для себя поучений. Ему нет дела ни до каких результатов, потому что результаты эти выясняются не на нем (он слишком окаменел, чтобы на нем могло что-нибудь отражаться), а на чем-то ином, с чем у него не существует никакой органической связи. Если бы, вследствие усиленной идиотской деятельности, даже весь мир обратился в пустыню, то и этот результат не устрашил бы идиота. Кто знает, быть может, пустыня и представляет в его глазах именно ту обстановку, которая изображает собой идеал человеческого общежития?
Вот это-то отвержденное и вполне успокоившееся в самом себе идиотство и поражает зрителя в портрете Угрюм-Бурчеева. На лице его не видно никаких вопросов; напротив того, во всех чертах выступает какая-то солдатски-невозмутимая уверенность, что все вопросы давно уже решены. Какие это вопросы? Как они решены? — это загадка до того мучительная, что рискуешь перебрать всевозможные вопросы и решения и не напасть именно на те, о которых идет речь. Может быть, это решенный вопрос о всеобщем истреблении, а может быть, только о том, чтобы все люди имели грудь, выпяченную вперед на манер колеса. Ничего неизвестно. Известно только, что этот неизвестный вопрос во что бы то ни стало будет приведен в действие. А так как подобное противоестественное приурочение известного к неизвестному запутывает еще более, то последствие такого положения может быть только одно: всеобщий панический страх.
Толстой столько над Скрепами измывался, что пришлось аж от церкви отлучать. И другие ничуть не лучше. Как мудро заметил так любимый тобой Грибоедов, "Уж коли зло пресечь, Забрать все книги бы да сжечь"!
" Анархия началась с того, что глуповцы собрались вокруг колокольни и сбросили с раската двух граждан: Степку да Ивашку. Потом пошли к модному заведению француженки, девицы де Сан-Кюлот* (в Глупове она была известна под именем Устиньи Протасьевны Трубочистихи; впоследствии же оказалась сестрою Марата {Марат в то время не был известен; ошибку эту, впрочем, можно объяснить тем, что события описывались "Летописцем", по-видимому, не по горячим следам, а несколько лет спустя. — Изд.} и умерла от угрызений совести) и, перебив там стекла, последовали к реке. Тут утопили еще двух граждан: Порфишку да другого Ивашку, и, ничего не доспев, разошлись по домам. "
"Ужасно было видеть, — говорит "Летописец", — как оные две беспутные девки, от третьей, еще беспутнейшей, друг другу на съедение отданы были! Довольно сказать, что к утру на другой день, в клетке ничего, кроме смрадных их костей, уже не было!"
не кажется ли Вам, что Лермонтов не зря говорит о голубых мундирах (жандармерии)?
не русофобия здесь, однако, а сожаление и желание положительных изменений России...
ну а "шпионская династия" Лермонтовых, 800 лет, более тридцати поколений! — это, вообще, нечто! Давайте ещё про эфиопского диверсанта писните... ;))
Напомню, что раньше всех перечисленных деятелей культуры в Твери воздвигли памятник Михаилу Кругу. Причём по инициативе местного начальства. Так что Михаил Лермонтов у местной публики по значимости на втором месте месте после Михаила Круга.
Что же касается Радищева, Жуковского, Венецианова, Лажечникова и прочих, то местное начальство про них скорее всего просто не знает — что ещё ждать от поклонников Круга?...