Современная наука доказала, что при среднем употреблении всего 1 литра алкоголя на человека в год, общество в целом теряет способность к пониманию политики, экономики и других общественных процессов.
А без потребления этого самого литра, когда понимаешь политику, экономику и все сопутствующие движняки, хочется повеситься и тем самым ускорить процесс вымирания.
Защищаться можно по-разному. В истории Руси можно найти несколько вариантов защиты от врагов и оценить их эффективность.
Первый можно охарактеризовать как "мой дом — моя крепость", когда защита состоит в возведении защитного периметра и попытки отсидеться за ним в надежде, что враг выдохнется и уйдет. Как показала практика, случаи победы над врагом таким методом редки и случайны, в большинстве случаев осажденные крепости рано или поздно сдавались или были взяты штурмом со стороны противника.
Второй метод можно охарактеризовать украинской пословицей "гуртом i батька легше бити" ("вместе и отца легко побить"). В этом случае люди забывают личные распри и обиды, и объединяются против общего врага в единую мощную силу, сокрушающую противника.
Увы, но большинство мужиков в России сейчас придерживаются индивидуальной оборонительной тактики, в результате чего система может легко их ломать по одному, как прутики из притчи, в разных вариантах имеющейся у многих народов про сыновей мудреца, которые легко ломали предложенные отцом прутья по-одному, но никто из них не смог сломать прутья, сложенные вместе в одну вязанку.
В это же самое время семья Щечко – глава семейства Юрий Петрович, его супруга Валерия Ивановна, четырнадцатилетний сын Денис, его младший брат Павел девяти лет от роду, шестилетняя проказница Настя и мать главы семейства Евдокия Ивановна садились за стол на шестнадцатом этаже новенькой «свечки» – шестнадцатиэтажного дома, построенного по программе «жилье для молодых семей». Дом был куплен в ипотечный кредит, взятый в Сбербанке, две трети кредита были уже выплачены. Глава семейства имел собственный маленький бизнес, делал рыболовную снасть и продавал, здесь она пользовалась спросом, Валерия Ивановна работала в банке, недавно ее повысили до старшего кредитного менеджера. Денис учился в школе и был чемпионом города по плаванию, но это был далеко не его предел, его уже приглашали в Москву в школу олимпийского резерва как перспективного пловца-спортсмена. Павел тоже ходил в школу, учился хорошо, Настю воспитывала дома бабушка. В их квартире было два балкона и девяносто квадратных метров площади, в семье было две машины – глава семейства ездил на «Тойоте РАВ-4», Валерия Ивановна – на новеньком «Форд Фокус Универсал». Кроме этой квартиры, у них была еще квартира Евдокии Ивановны в старом доме, которую они сдавали, и дача на Левбердоне, левом берегу Дона. Они не поддерживали никакие экстремистские течения, с неодобрением относились к дракам русской молодежи с кавказцами, с неодобрением относились к тому, что происходит на Украине, и глава семейства даже прощупывал почву для того, чтобы переехать с неспокойного юга куда-нибудь в глубь России. Это была полноценная, здоровая, нормальная русская семья, и вся ее проблема заключалась в том, что они жили на шестнадцатом последнем этаже, а их квартира была расположена так, что с балкона открывался отличный сектор обстрела. Именно поэтому вся эта семья должна была умереть.
Кажется, Ленин говорил – нельзя жить в обществе и быть свободным от него. Эти слова повторю сейчас я, правда, в несколько другом контексте. Если общество больно, если оно поражено заразой толерантности и неспособно себя защитить от агрессивных чужаков, если на твою страну напали, если рак разъедает ее изнутри – не думай, что это тебя не касается и никогда не коснется. Не думай, что если ты сидишь за компьютером и читаешь, как гости с юга кого-то ограбили, изнасиловали, зарезали, задавили – что это никогда не коснется тебя самого. Коснется – причем самым страшным, жутким образом, и тогда, когда ты не будешь этого ожидать.
Не спрашивай, по ком звонит колокол. Он звонит по тебе.
Ростов стал центром эмиграции. Со всей Украины, с Крыма — с земель, которые всегда, во все времена были русскими и были подарены Украине большевиками, на Русь бежали русские люди. В Крыму их резали татары, в остальной Украине — поляки и бандеровцы. По жестокости бандеровцы ничем не уступали наведавшимся на эту землю семь десятилетий назад гитлеровцам — жгли, грабили, убивали. Сыграли свою роль и местные гопники — народное хозяйство в Украине давно было и не народным и не хозяйством, — развалили все, что только можно.
Так на деревне появлялось еще кое-что, чего там никогда не было, — криминал. Не мешок посыпки с фермы украсть — а самый настоящий, махровый криминал, грабеж, разбой и убийство, порой из-за нескольких гривен — хватило бы на бутылку водки. И вот эти пацаны из полумертвых сел — голодные, озлобленные, дорвавшиеся до оружия, сбивающиеся в банды — грабили и убивали беженцев, которые шли через границу, спасая самое ценное, что у них было. И они грабили их не просто так — убивали, насиловали, распинали, вспарывали животы, вешали. И они это делали не просто так, просто так — ограбили бы до нитки и отпустили. Нет, они это делали потому, что ненавидели — ненавидели тупой, тяжелой, заливаемой до поры сивушной бурдой ненавистью. Они ненавидели горожан, которые ехали мимо их деревень, спасая добро, — и неважно, что один на «Ланд-Круизере», а второй на старом «жигуленке» — все едины, все одним миром мазаны! Все они до поры до времени смотрели на них как на уродов, как на ничтожества — а вот теперь перевернулось все. И последние — стали первыми. До времени.
Многих из этих гопников уничтожили ополченцы, казаки и остатки русской армии, прикрывавшие отступление, — разговор с такими был короткий, расстрел на месте. Потом эта гопота — кто в живых остался — почти поголовно пошла на службу, стали полицаями, эсэсовцами, кто-то и в сельские старосты выбился. Вот такой вот сейчас — народ. Свои — хуже самых страшных из чужих.
Вот и вышли беженцы — многие в чистое поле, да и в России-то их не особо ждали, это тебе не СССР, где беду пострадавшей от землетрясения маленькой Армении каждый воспринял как свою, личную боль, как общую беду. Теперь же — их никто не ждал, и им нечего было терять, и у многих в руках было оружие, а за спиной разбомбленный дом и зверски убитые родные. Совершенно неожиданно — маятник качнулся в другую сторону, если раньше кавказцев было все больше, то теперь на всем юге было больше русских, да каких русских — таких, от которых разве что только бежать. Так, с болью и кровью рождалась новая — и хоть Ростов не станет ее столицей, про него всегда будут помнить. Потому что империя начиналась, не в Москве, она начиналась здесь.
Альфред Кох, один из лидеров ельцинских реформ, весьма обстоятельно описал своё кредо:
«Сейчас Россия появилась, а она никому не нужна. В мировом хозяйстве нет для неё места… Русские ничего заработать не могут… Они так собой любуются, они до сих пор восхищаются своим балетом и своей классической литературой XIX века, что они уже не в состоянии ничего сделать. Сырьевой придаток. Безусловная эмиграция всех людей, которые могут думать… Далее – развал, превращение в десяток маленьких государств… Я, откровенно говоря, не понимаю, почему хаос в России может стать угрозой всему миру. Только лишь потому, что у неё есть атомное оружие?.. Чтобы отобрать у неё атомное оружие, достаточно парашютно-десантной дивизии. Однажды высадиться и забрать все эти ракеты к чёртовой матери… армия не в состоянии оказать никакого сопротивления».
Комментарии
Первый можно охарактеризовать как "мой дом — моя крепость", когда защита состоит в возведении защитного периметра и попытки отсидеться за ним в надежде, что враг выдохнется и уйдет. Как показала практика, случаи победы над врагом таким методом редки и случайны, в большинстве случаев осажденные крепости рано или поздно сдавались или были взяты штурмом со стороны противника.
Второй метод можно охарактеризовать украинской пословицей "гуртом i батька легше бити" ("вместе и отца легко побить"). В этом случае люди забывают личные распри и обиды, и объединяются против общего врага в единую мощную силу, сокрушающую противника.
Увы, но большинство мужиков в России сейчас придерживаются индивидуальной оборонительной тактики, в результате чего система может легко их ломать по одному, как прутики из притчи, в разных вариантах имеющейся у многих народов про сыновей мудреца, которые легко ломали предложенные отцом прутья по-одному, но никто из них не смог сломать прутья, сложенные вместе в одну вязанку.
Кажется, Ленин говорил – нельзя жить в обществе и быть свободным от него. Эти слова повторю сейчас я, правда, в несколько другом контексте. Если общество больно, если оно поражено заразой толерантности и неспособно себя защитить от агрессивных чужаков, если на твою страну напали, если рак разъедает ее изнутри – не думай, что это тебя не касается и никогда не коснется. Не думай, что если ты сидишь за компьютером и читаешь, как гости с юга кого-то ограбили, изнасиловали, зарезали, задавили – что это никогда не коснется тебя самого. Коснется – причем самым страшным, жутким образом, и тогда, когда ты не будешь этого ожидать.
Не спрашивай, по ком звонит колокол. Он звонит по тебе.
Так на деревне появлялось еще кое-что, чего там никогда не было, — криминал. Не мешок посыпки с фермы украсть — а самый настоящий, махровый криминал, грабеж, разбой и убийство, порой из-за нескольких гривен — хватило бы на бутылку водки. И вот эти пацаны из полумертвых сел — голодные, озлобленные, дорвавшиеся до оружия, сбивающиеся в банды — грабили и убивали беженцев, которые шли через границу, спасая самое ценное, что у них было. И они грабили их не просто так — убивали, насиловали, распинали, вспарывали животы, вешали. И они это делали не просто так, просто так — ограбили бы до нитки и отпустили. Нет, они это делали потому, что ненавидели — ненавидели тупой, тяжелой, заливаемой до поры сивушной бурдой ненавистью. Они ненавидели горожан, которые ехали мимо их деревень, спасая добро, — и неважно, что один на «Ланд-Круизере», а второй на старом «жигуленке» — все едины, все одним миром мазаны! Все они до поры до времени смотрели на них как на уродов, как на ничтожества — а вот теперь перевернулось все. И последние — стали первыми. До времени.
Многих из этих гопников уничтожили ополченцы, казаки и остатки русской армии, прикрывавшие отступление, — разговор с такими был короткий, расстрел на месте. Потом эта гопота — кто в живых остался — почти поголовно пошла на службу, стали полицаями, эсэсовцами, кто-то и в сельские старосты выбился. Вот такой вот сейчас — народ. Свои — хуже самых страшных из чужих.
Вот и вышли беженцы — многие в чистое поле, да и в России-то их не особо ждали, это тебе не СССР, где беду пострадавшей от землетрясения маленькой Армении каждый воспринял как свою, личную боль, как общую беду. Теперь же — их никто не ждал, и им нечего было терять, и у многих в руках было оружие, а за спиной разбомбленный дом и зверски убитые родные. Совершенно неожиданно — маятник качнулся в другую сторону, если раньше кавказцев было все больше, то теперь на всем юге было больше русских, да каких русских — таких, от которых разве что только бежать. Так, с болью и кровью рождалась новая — и хоть Ростов не станет ее столицей, про него всегда будут помнить. Потому что империя начиналась, не в Москве, она начиналась здесь.
«Сейчас Россия появилась, а она никому не нужна. В мировом хозяйстве нет для неё места… Русские ничего заработать не могут… Они так собой любуются, они до сих пор восхищаются своим балетом и своей классической литературой XIX века, что они уже не в состоянии ничего сделать. Сырьевой придаток. Безусловная эмиграция всех людей, которые могут думать… Далее – развал, превращение в десяток маленьких государств… Я, откровенно говоря, не понимаю, почему хаос в России может стать угрозой всему миру. Только лишь потому, что у неё есть атомное оружие?.. Чтобы отобрать у неё атомное оружие, достаточно парашютно-десантной дивизии. Однажды высадиться и забрать все эти ракеты к чёртовой матери… армия не в состоянии оказать никакого сопротивления».