Помните, старый советский анекдот, в котором "бьют не по паспорту, а по физиономии".... Взгляните на фото...........Ну........и где Вы тут НЕМЦА увидали???????
Вскормлённым на совковом агитпропе ...удакам, сложно ознакомиться с архивами, но куда приятней поливать желчью всё что не вписывается в их узколобую концепцию.
"Настоящую истерику у Коха вызвали упоминания о том, как на новогодней елке детям блокадного Ленинграда мандарины выдали: «Где, в каких детсадах праздновали Новый год? Какие мандарины?.. Ребята! Вы не ох- ли»?"
У ...удака Купинова есть контраргументы или так, просто понос случился? Про ром-бабы и фрукты на новогоднем столе Жданова знают многие, даже фотографии есть. А вот про то, чьи дети и в каких д\с получили мандарины, только в агитках написано.
"нес совершеннейшую ахинею, интересуясь: «Почему не приняли предложения американцев и англичан в Тегеране о блокаде континентальной Европы (ведь без нефти Гитлер все равно бы долго не протянул) вместо кровопролитного и разрушительного вторжения?»."
Разумеется, в уютном кресле уютней рассуждать, чем месить грязь на поле боя. ...удаку Купинову приятней, когда погибнут тысячи русских мужиков, чем решить вопрос минимальной кровью.
А вот хотелось бы полюбопытствовать — какими такими "архивами" располагают вскормленные на кошерно-демковском дерьме эти самые выкормыши? Осмелюсь предположить — уж не мифами ли многоуважаемой Юлией Зораховной Кантор?
А что Вы скажите относительно "Блокадной книги",уважаемый? Ведь по словам того же Коха, в "Блокадной книге" написана вся правда",не так ли? Раз так, то не сочтите за труд и прочитайте,что там написано на стр.131-132.А написано там вот что:
"Но я вам еще не сказал, что, как это ни странно, хотя было очень туго, а все таки Ленинградский Совет, наш исполком при поддержке Военного совета Ленинградского фронта, городского и областного комитетов партии приняли решение об организации школьных елок с первого по десятое января сорок второго года. У меня есть один документ. Вот он: «Устраивать новогодние елки в помещениях, обеспеченных бомбоубежищами». Ленглавресторан организовал обслуживание (...) участников новогодним обедом без вырезки талонов из продовольственных карточек и елочными подарками. Вот пришли ленинградцам мандарины из Грузии. Тогда решили, что эти самые мандарины надо доставить в Ленинград к Новому году, и доставку эту поручили шоферам триста девяностого автобатальона. И они были доставлены. Когда новогодние елки проводили, давали детям эти подарки». Эти фантастические в тех условиях мандарины помнят сотни людей. Память эта теплой волной связывает тех, кто добывал, доставлял их в Ленинград, кто их получал, брал детской ручкой, прятал, прижимая под одеждой, уносил домой — маме…".
Вероятно, как и "Блокадную Книгу", вы читали лишь "вкусные" цитаты из Коха. Увы, такова особенность дебилов совкодрочеров. Квадратно-гнездовое мышление.
«Закончив с отличием Московскую Высшую партийную школу в 1940 г., Н.А. Рибковский становится Секретарем РК ВКП(б) в г. Выборге, который в результате окончания финской войны вошел в состав Карело-Финской ССР. Отходя вместе с отступающими войсками к Ленинграду, он попадает в блокаду. Выехать он не может. В дневнике подробно описаны его мытарства. Он не работает, т.е. является иждивенцем, получая ту самую карточку, по которой можно прожить лишь одну декаду из месяца. В начале блокады он к тому же заболевает дизентерией».
«страшные реалии тогдашней жизни... Иждивенческих карточек хватает только на декаду "Если продолжать быть иждевенцем" — пропал" (17 ноября 1941 г.)»
К декабрю Рибковский находится на грани голодной смерти. Но, наконец-то, товарищи о нём вспомнили и позаботились, он получает мелкую номенклатурную должность.
«"К нам приходят, обивают пороги такие которым не только не полагается первой категории, а отобрать вторую и гнать в шею следует... Партийные кадры мы обязаны поддерживать. На это имеются указания горкома"... (1 декабря 1941 г.)».
«Однако в декабре ситуация резко меняется. Его зачисляют на работу в Смольный. 5 декабря 1941 г. он становится инструктором Отдела кадров Горкома партии Ленинграда. Он начинает жить не как все. Справедливости ради надо отметить, что он не стремился специально к теплому (отапливаемому!) месту в Смольном. Он желал вернуться в распоряжение партийных органов Карело-Финской ССР. Вообще-то наш герой был верным рычагом партии и готов был быть там, куда пошлют».
«С началом работы в Смольном положение его кардинально меняется. Уже 9 декабря 1941 г. наш герой записывает:
"С питанием теперь особой нужды не чувствую. Утром завтрак — макароны, или лапша, или каша с маслом и два стакана сладкого чая. Днем обед — первое щи или суп, второе мясное каждый день. Вчера, например, я скушал на первое зеленые щи со сметаной, второе котлету с вермишелью, а сегодня на первое суп с вермишелью, на второе свинина с тушеной капустой. Качество обедов в столовой Смольного значительно лучше, чем в столовых в которых мне приходилось в период безделия и ожидания обедать" (9 декабря 1941 г.)».
Так питаются рядовые партийные функционеры в столовой Смольного, когда в Ленинграде от голода люди гибнут сотнями тысяч. Весной 1942 года наш герой направлен отдохнуть в партийный санаторий.
«А вот запись от 5 марта 1942 г., которая свидетельствует о том, что нет уже никакой речи о "равенстве в страдании" (А. Платонов).
"Вот уже три дня как я в стационаре горкома партии. По моему это просто-напросто семидневный дом отдыха и помещается он в одном из павильонов ныне закрытого дома отдыха партийного актива Ленинградской организации в Мельничном ручье. Обстановка и весь порядок в стационаре очень напоминает закрытый санаторий в городе Пушкине... Очевидцы говорят, что здесь охотился Сергей Миронович Киров, когда приезжал отдыхать... От вечернего мороза горят щеки... И вот с мороза, несколько усталый, с хмельком в голове от лесного аромата вваливаешься в дом, с теплыми, уютными комнатами, погружаешься в мягкое кресло, блаженно вытягиваеш ноги.
Питание здесь словно в мирное время в хорошем доме отдыха: разнообразное, вкусное, высококачественное, вкусное. Каждый день мясное — баранина, ветчина, кура, гусь, индюшка, колбаса; рыбное — лещь, салака, корюшка, и жареная, и отварная, и заливная. Икра, балык, сыр, пирожки, какао, кофе, чай, триста грамм белого и столько же черного хлеба на день, тридцать грамм сливочного масла и ко всему этому по пятьдесят грамм виноградного вина, хорошего портвейна к обеду и ужину».
«Иерархия потребления» оставалось наиболее значимой в блокадном Ленинграде в формировании межличностных, межгрупповых и иных отношений. Весной горожанам стало очевидно, что далеко не все страдали от жесточайшего голода в зимние месяцы 1941—1942 гг. В городе было достаточно много «упитанных, рубенсовского характера молодых женщин с цветущими телами, с румяными физиономиями»
Начиная с декабря 1941 г., УНКВД стало фиксировать случаи людоедства. За первую декаду месяца было зафиксировано 9 случаев, за две последующие недели — еще 13, к 12 января 1942 г. в целом по городу было отмечено в общей сложности 77 случаев каннибализма, а за первую декаду февраля уже 311. Это явление было хорошо известно жителям города, которые, по данным военной цензуры, неоднократно упоминали о нем в своих письмах. Наряду с резким увеличением случаев людоедства возросло число фактов использования в пищу незахороненных человеческих трупов. Все чаще совершались убийства и грабежи с целью завладения продуктами питания и карточками. За две недели января было зафиксировано 40 подобных преступлений. Людоедство квалифицировалось по аналогии с бандитизмом как особо опасное преступление против порядка управления. Расследованием этих дел занимался СПО.
"Неизвестная блокада"
Ломагин, Никита Андреевич
Но разумеется ...удаки совкодрочеры верят в собственные фантазии
А кто он вообще такой, Николай Андреевич Рибковский?
Я прошерстил Сеть по-максимуму, но ни единого упоминания об этом персонаже не нашел. Поминают его многие (особенно Юлия Кантор, автор байки о "пирожных Жданова"), но только в контексте данного дневника. Но, что интересно, первая публикация Наталии Козловой, публикатора данного документа, — она рассказывает о Николае Андреевиче довольно много, — состоялась еще в 1998-м году, аж 15 лет назад, и по всей логике (учитывая хлесткость материала) поисками деталей жизни тов. Рибковского не могли не заинтересоваться десятки исследователей. Кто-то для того, чтобы подтвердить, кто-то для того, чтобы опровергнуть. Ан нет: воз, как прежде, там. И ни в одном справочнике, ни в одной публикации ничего сверх информации г-жи Козловой.
Наверняка известно только одно: оригинал дневника, если он есть, хранится в Центре Документации «Народный Архив» — некоей «общественной организацией, "которая была образована в Москве в 1988 году по инициативе группы преподавателей и студентов Московского Государственного Историко-Архивного института. Финансовую поддержку этому проекту оказал Советско-Американский фонд "Культурная инициатива" (Фонд Сороса)». Автором идеи основания организации был, оказывается, известный "перестройщик" Александр Яковлев, о котором чем дальше, тем больше интересного становится известно, а возглавил новую структуру менее известный Борис Илизаров, тоже "прораб перестройки" (выдвиженец Юрия Афанасьева); именно он "взялся заполнить этот пробел – собирать материалы, которыми пренебрегают государственные архивы".
Естественным образом возникает вопрос. Почему государственные архивы, — а уж там-то работают специалисты высшего класса, — «пренебрегли» данным документом? Вариантов не так много: либо сочли подделкой, либо вообще его не видели. Скорее, на мой взгляд, второе. Потому что в архивах хранятся десятки «блокадных» дневников, самых разных. Это важные бумаги, и просто так от них не отказываются. Разве что от документа за версту пахнет фальшью. Но и представлять явную фальшивку на экспертизу изготовители вряд ли рискнули бы, поскольку после выбраковки ее уже нельзя было бы использовать. В итоге, документ так и хранится (если хранится) в сусеках некоей «общественной организации», реликта эпохи «перестройки», и даже публикатор, г-жа Козлова, по сей день не опубликовала ни единой ксерокопии ни единой странички. По сути, требуя верить себе и г-ну Илизарову на слово.
Более того. Интереснейшую беседу трехлетней давности обнаружил я в блоге уважаемого poltora-bobra, где в ходе обсуждения, — кстати, тоже прелюбопытнейшего (настоятельно рекомендую), — вопроса о том, как же все-таки жило колхозное крестьянство накануне войны возникает многим известный man_with_dogs с темой "Дневник Рибковского". Юзер этот, надо сказать, особенный: радикально фанатичный, за гранью всякого фола антисоветчик, он, тем не менее, гордится своим умением работать с документами, подкрепляя каждую бумажку набором ссылок на дополнительные источники. Однако в данном случае происходит конфуз: в ответ на многочисленные и настойчивые просьбы предъявить если и не скан оргиналов дневника, то хотя бы одну, пусть самую малюсенькую накладную, подтверждающую отпуск каких-либо деликатесов, man_with_dogs сперва всячески юлит, уходя от ответа, а в конце концов, — извольте убедиться, — с раздражением на грани хамства заявляет, что "Рибковский, возможно, и сумасшедший, так тем хуже для большевиков, а никаких накладных я показывать не буду".
Итак, можно констатировать, что "Дневник Рибковского", если и есть в реальности,
обнаружен некими "перестройщиками",
официальными специалистами не верифицирован,
хранится в каком-то "частном архиве"
и видела его (?) только г-жа Козлова, абсолютно не специалист в архивных делах,
а снять копию она либо не сочла нужным, либо не имела возможности.
Кроме того, никаких, ни малейших материалов, хоть как-то подтверждающих его подлинность (или хотя бы существование) на данный момент, — спустя 15 лет после первой публикации, — по прежнему нет.
Но.
Если предположить, — а предположим! — что г-н Илизаров не фальсификатор и тов. Рибковский все-таки фигура реальная, — что не исключено, — а его дневник не фикция, — что тоже, в общем, не противоречит законам физики, — выводы из такого предположения следуют не вполне те, которые хотелось бы видеть юзерам, исполняющим вокруг документа шаманские пляски.
Судите сами.
В течение осени 1941 года, оказавшись без работы, — то есть, с карточкой «иждивенца», — Николай Андреевич за три месяца ожидания вакансии (его, как человека из номенклатуры горкома даже на завод не могли послать) понемногу превращается в доходягу. «Даж
В течение осени 1941 года, оказавшись без работы, — то есть, с карточкой «иждивенца», — Николай Андреевич за три месяца ожидания вакансии (его, как человека из номенклатуры горкома даже на завод не могли послать) понемногу превращается в доходягу. «Даже сомнение взяло — моё это тело или мне его кто подменил?!!! – пишет он 13 декабря. — Ноги и кисти рук тонкие, как у ребенка, который ещё растёт, вытягивается, тоненькие, живот провалился. Рёбра чуть не наружу вылезли, вытягиваются».
Но это уже конец плохих времен. За неделю до того, как сделана эта запись, 5 декабря он, наконец, принят на должность инструктора отдела кадров горкома, и получает право на рабочую карточку, а «по состоянию здоровья» еще и на двухразовое (завтрак и обед) «горячее спецпитание» в столовой Смольного. То есть, — крамольный отрывок № 1, — "завтрак — макароны, или лапша, или каша с маслом и два стакана сладкого чая. Днем обед — первое щи или суп, второе мясное каждый день. Вчера, например, я скушал на первое зеленые щи со сметаной, второе котлету с вермишелью, а сегодня на первое суп с вермишелью, на второе свинина с тушеной капустой". По сути, достаточно скромный рацион, назначение которого поскорее привести в рабочее состояние нужного работника. Конечно, куда лучше, что в столовых, где автор "питался в период безделия" (то есть, как иждивенец), но и только. Ни количество, ни качество продуктов нам неизвестны, однако ясно: для живого скелета это уже райские кущи.
Вторая и последняя крамольная запись, — от 5 марта, — та самая "санаторная". За нее цепляются все, решительно все. Но никто почему-то не удосуживается заметить, что март 1942 года, хотя и предельно неприятен, но уже все-таки не декабрь 1941-го. Это, кстати, отмечает и сам автор дневника. В конце января-начале февраля все по-прежнему очень тяжело, но, по крайней мере, уже запущена железная дорога от Войбокало до Кабоны, после чего продовольственный кризис перестает быть запредельным и блокадный паек постепенно возвращается к допустимым нормам.
С этого времени умирают уже не столько от голода, сколько от его последствий. Но умирают. И многие. В связи с чем самых истощенных начинают направлять в ведомственные "стационары", созданные при большинстве предприятий и учреждений и снабжающихся по "особой норме". Эта практика, собственно, началась еще в тяжелейшем январе: сперва в гостинице «Астория» открылся стационар на 200 коек для ослабевших от голода работников науки и культуры, а затем стартовали и другие. "Теперь при заводе оборудован специальный стационар, — писал тогда же в дневнике рабочий Кировского завода. — Сюда ложатся по особому ходатайству цеховых организаций люди, опухшие и требующие поддержки питанием и отдыхом. Лежа в стационаре, они сдают свои продкарточки, по которым получают в день три раза пищу: обед, завтрак и ужин в течение 8-10 дней, а затем поступают новые обессиленные товарищи". В целом же, в течение зимы и весны в 109 стационарах города, восстановились 63 740 ленинградцев, главным образом рабочие фабрик и заводов.
Иждивенцам, к сожалению, жилось по-прежнему худо, им внимание если и уделялось, то в самую последнюю очередь, однако мы говорим о тов. Рибковском. Как следует из дневника, состояние Николая Андреевича было настолько тяжелым, что "горячее спецпитание" в Смольном не помогало восстановиться, и 2 марта его направили в лечебное (разумеется, ведомственное) учреждение для партийцев с признаками дистрофии. К слову, о том, что товарищ "дошел" совершенно свидетельствует и тот факт, что в "стационаре" он — один из всего трех, получавших дополнительные чай с булочкой.
И тут необходимо отметить главное: питание в этом стационаре, — все эти возмущающие антисоветски настроенную публику "балыки" и прочая птица-рыба-мясо (объемы не указаны, но речь, судя по всему, идет о ломтиках), — не были чем-то "особым для партийной номенклатуры", но соответствовали общим госпитальным нормам, действовавшим в тот период и разработанным. Более того, как честно отмечает он сам, «на некоторых предприятиях есть такие стационары, перед которыми наш стационар бледнеет».
Подведем итоги.
С некоторой натугой (почему, уже разъяснено выше) признав "Дневник Рибковского" подлинным, а не "перестроечно-ельцинской" фальшивкой, мы видим, что:
(а) высококвалифицированный специалист-кадровик, относящийся к номенклатуре горкома, первые месяцы блокады живет на карточке "иждивенца", не имея никаких привилегий и постепенно доходя практически до предсмертной стадии дистрофии;
(б) дождавшись вакансии, он, помимо обычной рабочей карточки, получает право на двухразовое (в течение месяца) восстановительное "спецпитание", без которого просто не может приступить к работе;
(в) при первой же возможности и первым делом власти блокированного города на Неве создают сеть "стационаров" (санаториев) для приведения в порядок здоровья самых истощенных ленинградцев, причем, поскольку эти "стационары" ведомственные, а решения о госпитализации принимаются в цехах и рабочих коллективах, койкоместа заполняют рабо
(в) при первой же возможности и первым делом власти блокированного города на Неве создают сеть "стационаров" (санаториев) для приведения в порядок здоровья самых истощенных ленинградцев, причем, поскольку эти "стационары" ведомственные, а решения о госпитализации принимаются в цехах и рабочих коллективах, койкоместа заполняют рабочие и служащие соответствующих предприятий и учреждений, не прекращавших работу в блокадном Ленинграде;
(г) при этом снабжаются "стационары" вполне открыто, по действующим госпитальным нормам, а "партийные стационары" (вплоть до прикрепленного к самому Смольному!) по качеству снабжения и организации оздоровления контингента не только не опережают заводские, но и серьезно уступают некоторым из них;
(д) а что касается лично Рибковского, то в "семидневный дом отдыха", — первый и единственный раз за все время блокады, — он попал не по протекции (никакой "мохнатой руки" Николай Андреевич не имел), а в связи со все еще критическим состоянием здоровья, усугубляемым режимом работы.
Безусловно, все изложенное не значит, что в Ленинграде все было безупречно. Наверняка, начальнички и хитрили, и ловчили, и норовили воспользоваться служебным положением. Это смешно отрицать. Но что касается конкретно "Дневника Рибковского", полагаю, пляшущим вокруг него джигу стоит умерить пыл: по большому счету, эти записи свидетельствуют вовсе не о "привилегиях партийной номенклатуры", но, скорее, о том, что (а) мелкие управленцы в конце 1941 года получали довольствие на уровне военнослужащих и (б) об успешном восстановлении социальной инфраструктуры весной 1942 года. И не более.
Комментарии
kp.ru
Папа, Райнгольд — из поволжских (ставших впоследствии казахскими :)) немцев; мама, Нина — русская...
Выходит, папа немец, мама русская, а дерьмо жидовское?
Меня не Вовочка зовут, конечно, но очень спросить хочется: где логика? :)
ну а русских делающих что-то плохое, просто не бывает)))
Вот этот "идеал ария" с геббельсовских плакатиков был, например, наполовину евреем.
А вообще я нипонил.
Предатель Deutschland езжай в Россию, где баня раз в неделю....
Дело не в бане. Дело в... забыл, в чём. :)
Отвечу, жид — это состояние души, еврей — национальность.
Поищите в Вики слово "Агасфер". Может, и поймёте, что нибудь.
"Настоящую истерику у Коха вызвали упоминания о том, как на новогодней елке детям блокадного Ленинграда мандарины выдали: «Где, в каких детсадах праздновали Новый год? Какие мандарины?.. Ребята! Вы не ох- ли»?"
У ...удака Купинова есть контраргументы или так, просто понос случился? Про ром-бабы и фрукты на новогоднем столе Жданова знают многие, даже фотографии есть. А вот про то, чьи дети и в каких д\с получили мандарины, только в агитках написано.
"нес совершеннейшую ахинею, интересуясь: «Почему не приняли предложения американцев и англичан в Тегеране о блокаде континентальной Европы (ведь без нефти Гитлер все равно бы долго не протянул) вместо кровопролитного и разрушительного вторжения?»."
Разумеется, в уютном кресле уютней рассуждать, чем месить грязь на поле боя. ...удаку Купинову приятней, когда погибнут тысячи русских мужиков, чем решить вопрос минимальной кровью.
А что Вы скажите относительно "Блокадной книги",уважаемый? Ведь по словам того же Коха, в "Блокадной книге" написана вся правда",не так ли? Раз так, то не сочтите за труд и прочитайте,что там написано на стр.131-132.А написано там вот что:
"Но я вам еще не сказал, что, как это ни странно, хотя было очень туго, а все таки Ленинградский Совет, наш исполком при поддержке Военного совета Ленинградского фронта, городского и областного комитетов партии приняли решение об организации школьных елок с первого по десятое января сорок второго года. У меня есть один документ. Вот он: «Устраивать новогодние елки в помещениях, обеспеченных бомбоубежищами». Ленглавресторан организовал обслуживание (...) участников новогодним обедом без вырезки талонов из продовольственных карточек и елочными подарками. Вот пришли ленинградцам мандарины из Грузии. Тогда решили, что эти самые мандарины надо доставить в Ленинград к Новому году, и доставку эту поручили шоферам триста девяностого автобатальона. И они были доставлены. Когда новогодние елки проводили, давали детям эти подарки». Эти фантастические в тех условиях мандарины помнят сотни людей. Память эта теплой волной связывает тех, кто добывал, доставлял их в Ленинград, кто их получал, брал детской ручкой, прятал, прижимая под одеждой, уносил домой — маме…".
На первый раз — утритесь,а потом продолжим.
Подмойтесь.
«страшные реалии тогдашней жизни... Иждивенческих карточек хватает только на декаду "Если продолжать быть иждевенцем" — пропал" (17 ноября 1941 г.)»
К декабрю Рибковский находится на грани голодной смерти. Но, наконец-то, товарищи о нём вспомнили и позаботились, он получает мелкую номенклатурную должность.
«"К нам приходят, обивают пороги такие которым не только не полагается первой категории, а отобрать вторую и гнать в шею следует... Партийные кадры мы обязаны поддерживать. На это имеются указания горкома"... (1 декабря 1941 г.)».
«Однако в декабре ситуация резко меняется. Его зачисляют на работу в Смольный. 5 декабря 1941 г. он становится инструктором Отдела кадров Горкома партии Ленинграда. Он начинает жить не как все. Справедливости ради надо отметить, что он не стремился специально к теплому (отапливаемому!) месту в Смольном. Он желал вернуться в распоряжение партийных органов Карело-Финской ССР. Вообще-то наш герой был верным рычагом партии и готов был быть там, куда пошлют».
«С началом работы в Смольном положение его кардинально меняется. Уже 9 декабря 1941 г. наш герой записывает:
"С питанием теперь особой нужды не чувствую. Утром завтрак — макароны, или лапша, или каша с маслом и два стакана сладкого чая. Днем обед — первое щи или суп, второе мясное каждый день. Вчера, например, я скушал на первое зеленые щи со сметаной, второе котлету с вермишелью, а сегодня на первое суп с вермишелью, на второе свинина с тушеной капустой. Качество обедов в столовой Смольного значительно лучше, чем в столовых в которых мне приходилось в период безделия и ожидания обедать" (9 декабря 1941 г.)».
Так питаются рядовые партийные функционеры в столовой Смольного, когда в Ленинграде от голода люди гибнут сотнями тысяч. Весной 1942 года наш герой направлен отдохнуть в партийный санаторий.
«А вот запись от 5 марта 1942 г., которая свидетельствует о том, что нет уже никакой речи о "равенстве в страдании" (А. Платонов).
"Вот уже три дня как я в стационаре горкома партии. По моему это просто-напросто семидневный дом отдыха и помещается он в одном из павильонов ныне закрытого дома отдыха партийного актива Ленинградской организации в Мельничном ручье. Обстановка и весь порядок в стационаре очень напоминает закрытый санаторий в городе Пушкине... Очевидцы говорят, что здесь охотился Сергей Миронович Киров, когда приезжал отдыхать... От вечернего мороза горят щеки... И вот с мороза, несколько усталый, с хмельком в голове от лесного аромата вваливаешься в дом, с теплыми, уютными комнатами, погружаешься в мягкое кресло, блаженно вытягиваеш ноги.
Питание здесь словно в мирное время в хорошем доме отдыха: разнообразное, вкусное, высококачественное, вкусное. Каждый день мясное — баранина, ветчина, кура, гусь, индюшка, колбаса; рыбное — лещь, салака, корюшка, и жареная, и отварная, и заливная. Икра, балык, сыр, пирожки, какао, кофе, чай, триста грамм белого и столько же черного хлеба на день, тридцать грамм сливочного масла и ко всему этому по пятьдесят грамм виноградного вина, хорошего портвейна к обеду и ужину».
«Иерархия потребления» оставалось наиболее значимой в блокадном Ленинграде в формировании межличностных, межгрупповых и иных отношений. Весной горожанам стало очевидно, что далеко не все страдали от жесточайшего голода в зимние месяцы 1941—1942 гг. В городе было достаточно много «упитанных, рубенсовского характера молодых женщин с цветущими телами, с румяными физиономиями»
Начиная с декабря 1941 г., УНКВД стало фиксировать случаи людоедства. За первую декаду месяца было зафиксировано 9 случаев, за две последующие недели — еще 13, к 12 января 1942 г. в целом по городу было отмечено в общей сложности 77 случаев каннибализма, а за первую декаду февраля уже 311. Это явление было хорошо известно жителям города, которые, по данным военной цензуры, неоднократно упоминали о нем в своих письмах. Наряду с резким увеличением случаев людоедства возросло число фактов использования в пищу незахороненных человеческих трупов. Все чаще совершались убийства и грабежи с целью завладения продуктами питания и карточками. За две недели января было зафиксировано 40 подобных преступлений. Людоедство квалифицировалось по аналогии с бандитизмом как особо опасное преступление против порядка управления. Расследованием этих дел занимался СПО.
"Неизвестная блокада"
Ломагин, Никита Андреевич
Но разумеется ...удаки совкодрочеры верят в собственные фантазии
Хотя нет, он туп, и фантазия у него не развита — ему заливают дерьмо другие подонки, а он жрёт и чавкает.
Отлично показал всю мудаковатось этих кубаских шлюх пользователь жж putnik1:
putnik1.livejournal.com
ПУТЕВКА В ЖИЗНЬ
Начнем с начала.
А кто он вообще такой, Николай Андреевич Рибковский?
Я прошерстил Сеть по-максимуму, но ни единого упоминания об этом персонаже не нашел. Поминают его многие (особенно Юлия Кантор, автор байки о "пирожных Жданова"), но только в контексте данного дневника. Но, что интересно, первая публикация Наталии Козловой, публикатора данного документа, — она рассказывает о Николае Андреевиче довольно много, — состоялась еще в 1998-м году, аж 15 лет назад, и по всей логике (учитывая хлесткость материала) поисками деталей жизни тов. Рибковского не могли не заинтересоваться десятки исследователей. Кто-то для того, чтобы подтвердить, кто-то для того, чтобы опровергнуть. Ан нет: воз, как прежде, там. И ни в одном справочнике, ни в одной публикации ничего сверх информации г-жи Козловой.
Наверняка известно только одно: оригинал дневника, если он есть, хранится в Центре Документации «Народный Архив» — некоей «общественной организацией, "которая была образована в Москве в 1988 году по инициативе группы преподавателей и студентов Московского Государственного Историко-Архивного института. Финансовую поддержку этому проекту оказал Советско-Американский фонд "Культурная инициатива" (Фонд Сороса)». Автором идеи основания организации был, оказывается, известный "перестройщик" Александр Яковлев, о котором чем дальше, тем больше интересного становится известно, а возглавил новую структуру менее известный Борис Илизаров, тоже "прораб перестройки" (выдвиженец Юрия Афанасьева); именно он "взялся заполнить этот пробел – собирать материалы, которыми пренебрегают государственные архивы".
Естественным образом возникает вопрос. Почему государственные архивы, — а уж там-то работают специалисты высшего класса, — «пренебрегли» данным документом? Вариантов не так много: либо сочли подделкой, либо вообще его не видели. Скорее, на мой взгляд, второе. Потому что в архивах хранятся десятки «блокадных» дневников, самых разных. Это важные бумаги, и просто так от них не отказываются. Разве что от документа за версту пахнет фальшью. Но и представлять явную фальшивку на экспертизу изготовители вряд ли рискнули бы, поскольку после выбраковки ее уже нельзя было бы использовать. В итоге, документ так и хранится (если хранится) в сусеках некоей «общественной организации», реликта эпохи «перестройки», и даже публикатор, г-жа Козлова, по сей день не опубликовала ни единой ксерокопии ни единой странички. По сути, требуя верить себе и г-ну Илизарову на слово.
Более того. Интереснейшую беседу трехлетней давности обнаружил я в блоге уважаемого poltora-bobra, где в ходе обсуждения, — кстати, тоже прелюбопытнейшего (настоятельно рекомендую), — вопроса о том, как же все-таки жило колхозное крестьянство накануне войны возникает многим известный man_with_dogs с темой "Дневник Рибковского". Юзер этот, надо сказать, особенный: радикально фанатичный, за гранью всякого фола антисоветчик, он, тем не менее, гордится своим умением работать с документами, подкрепляя каждую бумажку набором ссылок на дополнительные источники. Однако в данном случае происходит конфуз: в ответ на многочисленные и настойчивые просьбы предъявить если и не скан оргиналов дневника, то хотя бы одну, пусть самую малюсенькую накладную, подтверждающую отпуск каких-либо деликатесов, man_with_dogs сперва всячески юлит, уходя от ответа, а в конце концов, — извольте убедиться, — с раздражением на грани хамства заявляет, что "Рибковский, возможно, и сумасшедший, так тем хуже для большевиков, а никаких накладных я показывать не буду".
Итак, можно констатировать, что "Дневник Рибковского", если и есть в реальности,
обнаружен некими "перестройщиками",
официальными специалистами не верифицирован,
хранится в каком-то "частном архиве"
и видела его (?) только г-жа Козлова, абсолютно не специалист в архивных делах,
а снять копию она либо не сочла нужным, либо не имела возможности.
Кроме того, никаких, ни малейших материалов, хоть как-то подтверждающих его подлинность (или хотя бы существование) на данный момент, — спустя 15 лет после первой публикации, — по прежнему нет.
Но.
Если предположить, — а предположим! — что г-н Илизаров не фальсификатор и тов. Рибковский все-таки фигура реальная, — что не исключено, — а его дневник не фикция, — что тоже, в общем, не противоречит законам физики, — выводы из такого предположения следуют не вполне те, которые хотелось бы видеть юзерам, исполняющим вокруг документа шаманские пляски.
Судите сами.
В течение осени 1941 года, оказавшись без работы, — то есть, с карточкой «иждивенца», — Николай Андреевич за три месяца ожидания вакансии (его, как человека из номенклатуры горкома даже на завод не могли послать) понемногу превращается в доходягу. «Даж
Но это уже конец плохих времен. За неделю до того, как сделана эта запись, 5 декабря он, наконец, принят на должность инструктора отдела кадров горкома, и получает право на рабочую карточку, а «по состоянию здоровья» еще и на двухразовое (завтрак и обед) «горячее спецпитание» в столовой Смольного. То есть, — крамольный отрывок № 1, — "завтрак — макароны, или лапша, или каша с маслом и два стакана сладкого чая. Днем обед — первое щи или суп, второе мясное каждый день. Вчера, например, я скушал на первое зеленые щи со сметаной, второе котлету с вермишелью, а сегодня на первое суп с вермишелью, на второе свинина с тушеной капустой". По сути, достаточно скромный рацион, назначение которого поскорее привести в рабочее состояние нужного работника. Конечно, куда лучше, что в столовых, где автор "питался в период безделия" (то есть, как иждивенец), но и только. Ни количество, ни качество продуктов нам неизвестны, однако ясно: для живого скелета это уже райские кущи.
Вторая и последняя крамольная запись, — от 5 марта, — та самая "санаторная". За нее цепляются все, решительно все. Но никто почему-то не удосуживается заметить, что март 1942 года, хотя и предельно неприятен, но уже все-таки не декабрь 1941-го. Это, кстати, отмечает и сам автор дневника. В конце января-начале февраля все по-прежнему очень тяжело, но, по крайней мере, уже запущена железная дорога от Войбокало до Кабоны, после чего продовольственный кризис перестает быть запредельным и блокадный паек постепенно возвращается к допустимым нормам.
С этого времени умирают уже не столько от голода, сколько от его последствий. Но умирают. И многие. В связи с чем самых истощенных начинают направлять в ведомственные "стационары", созданные при большинстве предприятий и учреждений и снабжающихся по "особой норме". Эта практика, собственно, началась еще в тяжелейшем январе: сперва в гостинице «Астория» открылся стационар на 200 коек для ослабевших от голода работников науки и культуры, а затем стартовали и другие. "Теперь при заводе оборудован специальный стационар, — писал тогда же в дневнике рабочий Кировского завода. — Сюда ложатся по особому ходатайству цеховых организаций люди, опухшие и требующие поддержки питанием и отдыхом. Лежа в стационаре, они сдают свои продкарточки, по которым получают в день три раза пищу: обед, завтрак и ужин в течение 8-10 дней, а затем поступают новые обессиленные товарищи". В целом же, в течение зимы и весны в 109 стационарах города, восстановились 63 740 ленинградцев, главным образом рабочие фабрик и заводов.
Иждивенцам, к сожалению, жилось по-прежнему худо, им внимание если и уделялось, то в самую последнюю очередь, однако мы говорим о тов. Рибковском. Как следует из дневника, состояние Николая Андреевича было настолько тяжелым, что "горячее спецпитание" в Смольном не помогало восстановиться, и 2 марта его направили в лечебное (разумеется, ведомственное) учреждение для партийцев с признаками дистрофии. К слову, о том, что товарищ "дошел" совершенно свидетельствует и тот факт, что в "стационаре" он — один из всего трех, получавших дополнительные чай с булочкой.
И тут необходимо отметить главное: питание в этом стационаре, — все эти возмущающие антисоветски настроенную публику "балыки" и прочая птица-рыба-мясо (объемы не указаны, но речь, судя по всему, идет о ломтиках), — не были чем-то "особым для партийной номенклатуры", но соответствовали общим госпитальным нормам, действовавшим в тот период и разработанным. Более того, как честно отмечает он сам, «на некоторых предприятиях есть такие стационары, перед которыми наш стационар бледнеет».
Подведем итоги.
С некоторой натугой (почему, уже разъяснено выше) признав "Дневник Рибковского" подлинным, а не "перестроечно-ельцинской" фальшивкой, мы видим, что:
(а) высококвалифицированный специалист-кадровик, относящийся к номенклатуре горкома, первые месяцы блокады живет на карточке "иждивенца", не имея никаких привилегий и постепенно доходя практически до предсмертной стадии дистрофии;
(б) дождавшись вакансии, он, помимо обычной рабочей карточки, получает право на двухразовое (в течение месяца) восстановительное "спецпитание", без которого просто не может приступить к работе;
(в) при первой же возможности и первым делом власти блокированного города на Неве создают сеть "стационаров" (санаториев) для приведения в порядок здоровья самых истощенных ленинградцев, причем, поскольку эти "стационары" ведомственные, а решения о госпитализации принимаются в цехах и рабочих коллективах, койкоместа заполняют рабо
(г) при этом снабжаются "стационары" вполне открыто, по действующим госпитальным нормам, а "партийные стационары" (вплоть до прикрепленного к самому Смольному!) по качеству снабжения и организации оздоровления контингента не только не опережают заводские, но и серьезно уступают некоторым из них;
(д) а что касается лично Рибковского, то в "семидневный дом отдыха", — первый и единственный раз за все время блокады, — он попал не по протекции (никакой "мохнатой руки" Николай Андреевич не имел), а в связи со все еще критическим состоянием здоровья, усугубляемым режимом работы.
Безусловно, все изложенное не значит, что в Ленинграде все было безупречно. Наверняка, начальнички и хитрили, и ловчили, и норовили воспользоваться служебным положением. Это смешно отрицать. Но что касается конкретно "Дневника Рибковского", полагаю, пляшущим вокруг него джигу стоит умерить пыл: по большому счету, эти записи свидетельствуют вовсе не о "привилегиях партийной номенклатуры", но, скорее, о том, что (а) мелкие управленцы в конце 1941 года получали довольствие на уровне военнослужащих и (б) об успешном восстановлении социальной инфраструктуры весной 1942 года. И не более.
Я Вам искренне сочувствую — в свои же экскременты, да по самые пейсы:D
Вот-те на...