Мы ведём непримиримую борьбу со славянством уже тысячи лет! Чего только не предпринималось! Натравливали хазаров! Повернули орды Чингис-Хана! А поход Лжедмитрия?! Первый образчик выведенной нами ветви особой расы ЛЮДЕЙ, беспрекословно послушный, нет, эти сучьи гои не сдаются! Мы не можем не успокоиться до тех пор, пока в могилу последнего славянина, где бы он ни был, и кем бы он ни был не будет забит кол, а всему его потомству не перерезано горло! Как мы были близки к успеху, когда организовали октябрьский переворот в России! Наши американские боевики быстро смогли взять в свои руки, но к, сожалению, дорвавшись до абсолютной власти упустили Сталина…
И славяне, и германцы должны быть УНИЧТОЖЕНЫ! Им нельзя позволить жить даже в качестве рабов! Геноцид! Беспощадный и планомерный! Спаивать их спиртным, травить табаком, растлевать их молодёжь, разбивать их семьи, разрушать производства! Подменять понятия! Запугать до смерти, чтобы при упоминании о том, что они славяне, со всех сторон раздавались вопли: Ату их! Национализм! Пусть во всём мире слово русский будет приравнено к слову фашист! А уж мы постараемся сделать их них исчадия зла! Необходимо провоцировать национальную вражду, разрывать их связи с семьёй, стравливать горожан и сельских жителей… Война! До уничтожения последнего из них! Каждый белый должен быть уничтожен! И Россия, и Германия должны быть мертвы, а их земли будут населять метисы, полукровки, латиняне, и прочие расы, которые послушны нам. Нам нужно устранить Гитлера и Сталина! Поставить во власти верных нам гоев, а когда наступит момент, купить их лидеров, и занять место во главе этих стран.
И уж тогда мы ОТПЛАТИМ ЗА ВСЁ! Мы станем во главе мира! Мы УНИЧТОЖИМ ВСЕХ!
"серьёзные и несерьёзные нарушения закона", — бомж украл пирожок — серьёзное нарушение закона расстрелять, чиновник украл 10 трл. — несерьёзное нарушение закона — штраф 500 тыс. (чтоб неощутимо было), а затем ввести закон об освобождении в вравовом преследовании и ответственности чиновников за экономические преступления, — Дура Цирковая и только.
Герои ее — твои сверстники. Если бы они жили сейчас, они были бы твоими друзьями.
Береги эту книгу, ее написал хороший человек — для тебя.И все равно, как ты получил ее: в подарок от школы или от родителей, или сам заработал деньги и купил на свою первую получку, — пусть она будет всегда с тобой. Она поможет тебе вырасти настоящим гражданином нашей великой Родины.
Как ни привык он с начала войны жить так, как он жил, как ни притерпелся к собственному дурному запаху, все-таки он испытывал невыразимое наслаждение, когда наконец-то смог снять все с себя и побыть некоторое время голым, без этой тяжести на теле. Он был полным от природы, а с годами стал просто грузнеть и сильно потел под своим черным мундиром. Белье, не сменявшееся несколько месяцев, стало склизким и вонючим от пропитавшего его и прокисшего пота и изжелта-черным от линявшего с изнанки мундира.
Петер Фенбонг снял белье и остался совсем голым, с телом, давно не мытым, но белым от природы, поросшим по груди и по ногам и даже немного по спине светлым курчавым волосом. И, когда он снял белье, обнаружилось, что он носит на теле своеобразные вериги. Это были даже не вериги, это походило скорее на длинную ленту для патронов, какую носили в старину китайские солдаты. Это была разделенная на маленькие карманчики, каждый из которых был застегнут на пуговичку, длинная лента из прорезиненной материи, обвивавшая тело Петера Фенбонга крест-накрест через оба плеча и охватывавшая его повыше пояса. Сбоку она была стянута замызганными белыми тесемками, завязанными бантиком. Большая часть этих маленьких, размером в обойму, карманчиков была туго набита, а меньшая часть была еще пуста. он бережно отстегнул пуговицу внутреннего кармана мундира и вынул маленький, похожий на кисет кожаный мешочек, из которого он высылал на стол штук тридцать золотых зубов. Он хотел было распределить их в два-три еще не заполненных карманчика ленты. Но раз уж ему повезло остаться одному, он не удержался, чтобы не полюбоваться содержимым других наполненных карманчиков, — он так давно не видел всего этого. И он, аккуратно расстегивая пуговичку за пуговичкой, стал раскладывать по столу содержимое карманчиков отдельными кучками и стопками и вскоре обложил ими весь стол. Да, было на что посмотреть!
Здесь была валюта многих стран света — американские доллары и английские шиллинги, франки французские и бельгийские, кроны австрийские, чешские, норвежские, румынские леи, итальянские лиры. Они были подобраны по странам, золотые монеты к золотым, серебряные к серебряным, бумажки к бумажкам, среди которых была даже аккуратная стопка советских "синеньких", то есть сотенных, от которых он, правда, не ожидал никакой материальной выгоды, но которые все же оставил у себя, потому что жадность его уже переросла в маниакальную страсть коллекционирования. Здесь были кучки мелких золотых предметов — колец, перстней, булавок, брошек — с драгоценными камнями и без них и отдельно кучки драгоценных камней и золотых зубов.
Несмотря на обилие этих мелких предметов и денег, он мог бы, разбирая каждую денежку и каждую безделушку, рассказать, где, когда, при каких условиях и у кого он ее отобрал или с кого снял и у кого были вырваны зубы, потому что с того самого момента, как он пришел к выводу, что он должен делать это, чтобы не остаться в дураках, он лишь этим и жил, — все остальное было уже только видимостью жизни.
Зубы он вырывал не только у мертвых, а и у живых, но все же он предпочитал мертвых, у которых можно было рвать их без особых хлопот. И, когда в партии арестованных он видел людей с золотыми зубами, он ловил себя на том, что ему хотелось, чтобы скорей кончалась вся эта процедура допросов и чтобы этих людей скорей можно было умертвить.
Их было так много, умерщвленных, истерзанных, ограбленных, мужчин, женщин, детей, стоящих за этими денежками, зубами и безделушками, что, когда он смотрел на все это, к чувству сладостного возбуждения и расположения к самому себе всегда примешивалось и некоторое беспокойство. Оно исходило, однако, не от него самого, Петера Фенбонга, а от некоего воображаемого, очень прилично одетого господина, вполне джентльмена, с перстнем на полном мизинце, в мягкой дорогой светлой шляпе, с лицом гладко выбритым, корректным и преисполненным осуждения по отношению к Петеру Фенбонгу.
На месте этой отмороженной И.Я. и прочих детоубийц я бы повесился на воротах Кремля в знак раскаяния за прием их скотского антисиротского закона. Вот один малыш уже умер по вине этих смрадных подонков-депутатов. Сколько еще детей должно умереть, чтобы у них совесть проснулась? Десять? Тысяча?
А Вы бы ушли с такого "рыбного" места — вряд ли. Вот простой житейский пример. Вы директор крупного предприятия, и осталось Вам, к примеру 2-3 года до пенсии. Работает у Вас человек лет 35, умный, толковый, с образованием и любые вопросы связанные с работой на этом предприятии для него не стоят. Есть предложение назначить его директором. Вы без проволочек уступите ему место? Хрен там и так поступит КАЖДЫЙ!!! Вот и депутаты так же поступают, с тем лишь отличием что директор один, а их много.
Ну, в общем то начало первым пчёлам было положено при смене идеалогии с коммунистической на капиталистическую. Тогда целью было объявлено не построение коммунизма, а личное обогащение. А как трудно удержаться, когда ты при власти, а рядом делят советское наследие! Без тебя! И поехало!
Комментарии
И славяне, и германцы должны быть УНИЧТОЖЕНЫ! Им нельзя позволить жить даже в качестве рабов! Геноцид! Беспощадный и планомерный! Спаивать их спиртным, травить табаком, растлевать их молодёжь, разбивать их семьи, разрушать производства! Подменять понятия! Запугать до смерти, чтобы при упоминании о том, что они славяне, со всех сторон раздавались вопли: Ату их! Национализм! Пусть во всём мире слово русский будет приравнено к слову фашист! А уж мы постараемся сделать их них исчадия зла! Необходимо провоцировать национальную вражду, разрывать их связи с семьёй, стравливать горожан и сельских жителей… Война! До уничтожения последнего из них! Каждый белый должен быть уничтожен! И Россия, и Германия должны быть мертвы, а их земли будут населять метисы, полукровки, латиняне, и прочие расы, которые послушны нам. Нам нужно устранить Гитлера и Сталина! Поставить во власти верных нам гоев, а когда наступит момент, купить их лидеров, и занять место во главе этих стран.
И уж тогда мы ОТПЛАТИМ ЗА ВСЁ! Мы станем во главе мира! Мы УНИЧТОЖИМ ВСЕХ!
Всё!!! Я упала под стол... Это как понимать? Сами с собой бороться собираються?
Этакая незатейливая, ещё лучше провареная, лапша для ушей обывателя.
Пусть эта книга будет твоим верным товарищем.
Герои ее — твои сверстники. Если бы они жили сейчас, они были бы твоими друзьями.
Береги эту книгу, ее написал хороший человек — для тебя.И все равно, как ты получил ее: в подарок от школы или от родителей, или сам заработал деньги и купил на свою первую получку, — пусть она будет всегда с тобой. Она поможет тебе вырасти настоящим гражданином нашей великой Родины.
Как ни привык он с начала войны жить так, как он жил, как ни притерпелся к собственному дурному запаху, все-таки он испытывал невыразимое наслаждение, когда наконец-то смог снять все с себя и побыть некоторое время голым, без этой тяжести на теле. Он был полным от природы, а с годами стал просто грузнеть и сильно потел под своим черным мундиром. Белье, не сменявшееся несколько месяцев, стало склизким и вонючим от пропитавшего его и прокисшего пота и изжелта-черным от линявшего с изнанки мундира.
Петер Фенбонг снял белье и остался совсем голым, с телом, давно не мытым, но белым от природы, поросшим по груди и по ногам и даже немного по спине светлым курчавым волосом. И, когда он снял белье, обнаружилось, что он носит на теле своеобразные вериги. Это были даже не вериги, это походило скорее на длинную ленту для патронов, какую носили в старину китайские солдаты. Это была разделенная на маленькие карманчики, каждый из которых был застегнут на пуговичку, длинная лента из прорезиненной материи, обвивавшая тело Петера Фенбонга крест-накрест через оба плеча и охватывавшая его повыше пояса. Сбоку она была стянута замызганными белыми тесемками, завязанными бантиком. Большая часть этих маленьких, размером в обойму, карманчиков была туго набита, а меньшая часть была еще пуста. он бережно отстегнул пуговицу внутреннего кармана мундира и вынул маленький, похожий на кисет кожаный мешочек, из которого он высылал на стол штук тридцать золотых зубов. Он хотел было распределить их в два-три еще не заполненных карманчика ленты. Но раз уж ему повезло остаться одному, он не удержался, чтобы не полюбоваться содержимым других наполненных карманчиков, — он так давно не видел всего этого. И он, аккуратно расстегивая пуговичку за пуговичкой, стал раскладывать по столу содержимое карманчиков отдельными кучками и стопками и вскоре обложил ими весь стол. Да, было на что посмотреть!
Здесь была валюта многих стран света — американские доллары и английские шиллинги, франки французские и бельгийские, кроны австрийские, чешские, норвежские, румынские леи, итальянские лиры. Они были подобраны по странам, золотые монеты к золотым, серебряные к серебряным, бумажки к бумажкам, среди которых была даже аккуратная стопка советских "синеньких", то есть сотенных, от которых он, правда, не ожидал никакой материальной выгоды, но которые все же оставил у себя, потому что жадность его уже переросла в маниакальную страсть коллекционирования. Здесь были кучки мелких золотых предметов — колец, перстней, булавок, брошек — с драгоценными камнями и без них и отдельно кучки драгоценных камней и золотых зубов.
Несмотря на обилие этих мелких предметов и денег, он мог бы, разбирая каждую денежку и каждую безделушку, рассказать, где, когда, при каких условиях и у кого он ее отобрал или с кого снял и у кого были вырваны зубы, потому что с того самого момента, как он пришел к выводу, что он должен делать это, чтобы не остаться в дураках, он лишь этим и жил, — все остальное было уже только видимостью жизни.
Зубы он вырывал не только у мертвых, а и у живых, но все же он предпочитал мертвых, у которых можно было рвать их без особых хлопот. И, когда в партии арестованных он видел людей с золотыми зубами, он ловил себя на том, что ему хотелось, чтобы скорей кончалась вся эта процедура допросов и чтобы этих людей скорей можно было умертвить.
Их было так много, умерщвленных, истерзанных, ограбленных, мужчин, женщин, детей, стоящих за этими денежками, зубами и безделушками, что, когда он смотрел на все это, к чувству сладостного возбуждения и расположения к самому себе всегда примешивалось и некоторое беспокойство. Оно исходило, однако, не от него самого, Петера Фенбонга, а от некоего воображаемого, очень прилично одетого господина, вполне джентльмена, с перстнем на полном мизинце, в мягкой дорогой светлой шляпе, с лицом гладко выбритым, корректным и преисполненным осуждения по отношению к Петеру Фенбонгу.
Иначе всё это демагогия...