Интересно, о расстреле польских офицеров в Катыни кричат на весь мир, а о трагедии в Белорусской Хатыни предпочитают помалкивать... А о том, что всё это изуверство там провернули украинские "соседи" из зондер-батальона "Nachtigall" вообще молчат....
«Стали нас отбирать для вывоза в Германию. Отбирали не по годам, а по росту, и я, к несчастью, была высокого роста, как отец, а сестренка, как мать, маленького. Подошли машины, вокруг немцы с автоматами, меня загнали в машину с соломой, сестра кричит, ее отталкивают, под ноги стреляют. Не пускают ко мне. И так нас разлучили...
Полный вагон... Битком набитый... Полный вагон деток, не было никого старше тринадцати лет. Первый раз остановились в Варшаве. Никто нас не поил и не кормил...
Привезли на санитарный, видимо, пункт. Раздели всех догола, вместе и мальчиков, и девочек, я плакала от стыда. Девочки хотели в одну сторону, мальчики в другую, нас сбили в одну кучу, наставили шланг с каким-то непонятным запахом... Не обращали внимания: глаза не глаза, рот не рот, уши не уши, — провели санобработку. Затем раздали полосатые брюки и пиджаки типа пижам, на ноги — деревянные сандалии, а на грудь прикрепили железные бирки «Ost».
Валя Кожановская, 10 лет
«Играли мы во дворе с мальчишками в «палочки-стукалочки». Въехала большая машина, из нее выскочили немецкие солдаты, стали нас ловить и бросать в кузов под брезент. Привезли на вокзал, машина задом подошла к вагону, и нас, как мешки, побросали туда.
Вагон набили так, что первое время мы могли только стоять. Взрослых не было, одни дети и подростки. Два дня и две ночи везли нас с закрытыми дверьми, слышали только, как колеса стучат по рельсам. Днем еще свет как-то пробивался сквозь щели, а ночью становилось так страшно, что все плакали: нас куда-то далеко везут, а наши родители не знают, где мы. На третий день открылась дверь, и солдат бросил в вагон несколько буханок хлеба. Кто был ближе, успел схватить, и в одну секунду этот хлеб проглотили. Я был в противоположной стороне от двери и хлеба не видел, только мне показалось, что на минуту почувствовал его запах».
Володя Ампилогов, 10 лет
Остальное здесь — Чтобы помнили. Пишут, угнанные в рабство в Германию.
к чему приводит оккупация нашей страны – там. Но хочу рассказать о том, что было здесь, у нас и совсем недавно. Он поисковик, поднимает погибших на Великой Отечественной солдат. Но в поисках попадаются не только солдаты. Представь себе обычный деревенский колодец. Полный детских скелетов деревенский колодец. Им перерезали горло штык-ножами и сбрасывали вниз. Мальчиков, девочек, совсем малышей – без разницы.
– Потом, устав резать, солдаты зондеркоманды стали просто колоть и продолжали сбрасывать тела в колодец. Уже не всех мертвых, кто-то был ранен – даже у палачей кончаются силы. На детских косточках зарубки от немецких штык-ножей хорошо заметны. По положению маленьких скелетиков поисковики точно определили тех, кто умер уже там, в глубине, задохнувшись под телами…
Нужно, чтоб на маршах "ветеранов" легионов СС в Прибалтике и бендеровцев на Украине встречали люди после посещения подобных мемориалов. Фильм "Иди и смотри" к просмотру тоже обязателен.
Думаю, любящим помаршировать недобикам хватило бы одного раза, чтоб впредь в животном ужасе скрывать от людей свою принадлежность к нелюдям до конца своей никчемной жизни.
На кавказе с русскими поступали не лучше. И на запад уже проданно больше миллиона женщин и детей в качестве рабов. Так что давно уже надо о современном писать.
...Верещаев убрал с лица шарф и осмотрелся. Когда ему показали "тунгуски", он не поверил. "Тунгуски" какими-то неведомыми путями доставил Пешкалёв, равно как и офицерские экипажи — как раз этих людей Ольгерд видел, но принимал, естественно, просто за переселенцев, тем более, что офицеры приехали с семьями и в разное время. Сейчас Ольгерд находился в некоторой растерянности, через которую прорастал гнев. На его глазах шесть этих машин уничтожили два самолёта, два вертолёта, больше двадцати единиц техники и двести оккупантов — за какие-то две минуты. Шесть машин, всего шесть!!! Каждая из них стоила какие-то двести ты-сяч долларов. Ну, пусть полмиллиона. Пусть!!! Но ведь те яхты, клубы, гулянки, бессмысленные "нацпроекты", похожие на беготню обезглавленной курицы — перед сдачей власть дураков и подонков бухала на всё это десятки миллионов!!! И теперь мучился и умирал русский народ, становились рабами и игрушками русские дети и женщины, вымирали русские города, вывозились русские богатства, осквернялась сама русская земля, русская история, русская память... из-за чего? Из-за тупости и жадности кучки негодяев?! Сотни таких машин, сотни новых самолётов и вертолётов, сотни новых танков, десятки кораблей, десятки тысяч хорошо обученных солдат — не цыплят с тощими шейками и замученными глазами... всё это было украдено, и Россия осталась беззащитной, и само будущее её повисло на тонкой ниточке над жадно чавкающими слюнявыми пастями чудовищных монстров... И кто же защищает Россию? Да вот же — её защищают адвокаты, учителя, менты, ин-женеры... все, кто угодно — кроме тех, кто трещал об этом и делал широкие жесты! И снова приходится воевать на своей земле...
Комментарии
Белорусы помнят Хатынь .
Полный вагон... Битком набитый... Полный вагон деток, не было никого старше тринадцати лет. Первый раз остановились в Варшаве. Никто нас не поил и не кормил...
Привезли на санитарный, видимо, пункт. Раздели всех догола, вместе и мальчиков, и девочек, я плакала от стыда. Девочки хотели в одну сторону, мальчики в другую, нас сбили в одну кучу, наставили шланг с каким-то непонятным запахом... Не обращали внимания: глаза не глаза, рот не рот, уши не уши, — провели санобработку. Затем раздали полосатые брюки и пиджаки типа пижам, на ноги — деревянные сандалии, а на грудь прикрепили железные бирки «Ost».
Валя Кожановская, 10 лет
«Играли мы во дворе с мальчишками в «палочки-стукалочки». Въехала большая машина, из нее выскочили немецкие солдаты, стали нас ловить и бросать в кузов под брезент. Привезли на вокзал, машина задом подошла к вагону, и нас, как мешки, побросали туда.
Вагон набили так, что первое время мы могли только стоять. Взрослых не было, одни дети и подростки. Два дня и две ночи везли нас с закрытыми дверьми, слышали только, как колеса стучат по рельсам. Днем еще свет как-то пробивался сквозь щели, а ночью становилось так страшно, что все плакали: нас куда-то далеко везут, а наши родители не знают, где мы. На третий день открылась дверь, и солдат бросил в вагон несколько буханок хлеба. Кто был ближе, успел схватить, и в одну секунду этот хлеб проглотили. Я был в противоположной стороне от двери и хлеба не видел, только мне показалось, что на минуту почувствовал его запах».
Володя Ампилогов, 10 лет
Остальное здесь — Чтобы помнили. Пишут, угнанные в рабство в Германию.
– Потом, устав резать, солдаты зондеркоманды стали просто колоть и продолжали сбрасывать тела в колодец. Уже не всех мертвых, кто-то был ранен – даже у палачей кончаются силы. На детских косточках зарубки от немецких штык-ножей хорошо заметны. По положению маленьких скелетиков поисковики точно определили тех, кто умер уже там, в глубине, задохнувшись под телами…
Думаю, любящим помаршировать недобикам хватило бы одного раза, чтоб впредь в животном ужасе скрывать от людей свою принадлежность к нелюдям до конца своей никчемной жизни.
Сквозь обожженные веки я вижу рассвет.
Я открываю глаза – предо мною стоит
Великий Ужас, которому имени нет.
Они пришли, как лавина, как черный поток,
Они нас просто смели и втоптали нас в грязь.
Все наши стяги и вымпелы вбиты в песок,
Они разрушили все, они убили всех нас…
И можно тихо сползти по горелой стерне,
И у реки срезав лодку, пытаться бежать.
И быть единственным выжившим в этой войне,
Но я плюю им в лицо, я говорю себе: «Встать!»
Удары сердца твердят мне, что я не убит,
Сквозь обожженные веки я вижу рассвет.
Я открываю глаза – предо мною стоит
Великий Ужас, которому имени нет.
Я вижу Тень, вижу пепел и мертвый гранит,
Я вижу то, что здесь нечего больше беречь.
Но я опять поднимаю изрубленный щит,
И вырываю из ножен бессмысленный меч.
Последний воин мертвой земли…
Я знаю то, что со мной в этот день не умрет,
Нет ни единой возможности их победить.
Но им нет права на то, чтобы видеть восход,
У них вообще нет права на то, чтобы жить.
И я трублю в мой расколотый рог боевой,
Я поднимаю в атаку погибшую рать,
И я кричу им – «Вперед!», я кричу им – «За мной!»,
Раз не осталось живых, значит, мертвые – встать!
Вечная память тем, кто избавил нас и наших детей от этого ужаса.