Очень осторожен в высказываниях, все таки зона приучила быть бдительным и фильтровать базарчик. Но как только золотого соловья выпустят на свободу вот тогда он удивит нас своими волшебством и мастерством вокала.
«Политика — это когда хочется одно, а получается — совершенно другое!» — как сказал премьер-министр слаборазвитого государства, загоняя на собственные офшорные счета остатки средств, выделенных на здравоохранение…
Герои ее — твои сверстники. Если бы они жили сейчас, они были бы твоими друзьями.
Береги эту книгу, ее написал хороший человек — для тебя.И все равно, как ты получил ее: в подарок от школы или от родителей, или сам заработал деньги и купил на свою первую получку, — пусть она будет всегда с тобой. Она поможет тебе вырасти настоящим гражданином нашей великой Родины.
Как ни привык он с начала войны жить так, как он жил, как ни притерпелся к собственному дурному запаху, все-таки он испытывал невыразимое наслаждение, когда наконец-то смог снять все с себя и побыть некоторое время голым, без этой тяжести на теле. Он был полным от природы, а с годами стал просто грузнеть и сильно потел под своим черным мундиром. Белье, не сменявшееся несколько месяцев, стало склизким и вонючим от пропитавшего его и прокисшего пота и изжелта-черным от линявшего с изнанки мундира.
Петер Фенбонг снял белье и остался совсем голым, с телом, давно не мытым, но белым от природы, поросшим по груди и по ногам и даже немного по спине светлым курчавым волосом. И, когда он снял белье, обнаружилось, что он носит на теле своеобразные вериги. Это были даже не вериги, это походило скорее на длинную ленту для патронов, какую носили в старину китайские солдаты. Это была разделенная на маленькие карманчики, каждый из которых был застегнут на пуговичку, длинная лента из прорезиненной материи, обвивавшая тело Петера Фенбонга крест-накрест через оба плеча и охватывавшая его повыше пояса. Сбоку она была стянута замызганными белыми тесемками, завязанными бантиком. Большая часть этих маленьких, размером в обойму, карманчиков была туго набита, а меньшая часть была еще пуста. он бережно отстегнул пуговицу внутреннего кармана мундира и вынул маленький, похожий на кисет кожаный мешочек, из которого он высылал на стол штук тридцать золотых зубов. Он хотел было распределить их в два-три еще не заполненных карманчика ленты. Но раз уж ему повезло остаться одному, он не удержался, чтобы не полюбоваться содержимым других наполненных карманчиков, — он так давно не видел всего этого. И он, аккуратно расстегивая пуговичку за пуговичкой, стал раскладывать по столу содержимое карманчиков отдельными кучками и стопками и вскоре обложил ими весь стол. Да, было на что посмотреть!
Здесь была валюта многих стран света — американские доллары и английские шиллинги, франки французские и бельгийские, кроны австрийские, чешские, норвежские, румынские леи, итальянские лиры. Они были подобраны по странам, золотые монеты к золотым, серебряные к серебряным, бумажки к бумажкам, среди которых была даже аккуратная стопка советских "синеньких", то есть сотенных, от которых он, правда, не ожидал никакой материальной выгоды, но которые все же оставил у себя, потому что жадность его уже переросла в маниакальную страсть коллекционирования. Здесь были кучки мелких золотых предметов — колец, перстней, булавок, брошек — с драгоценными камнями и без них и отдельно кучки драгоценных камней и золотых зубов.
Несмотря на обилие этих мелких предметов и денег, он мог бы, разбирая каждую денежку и каждую безделушку, рассказать, где, когда, при каких условиях и у кого он ее отобрал или с кого снял и у кого были вырваны зубы, потому что с того самого момента, как он пришел к выводу, что он должен делать это, чтобы не остаться в дураках, он лишь этим и жил, — все остальное было уже только видимостью жизни.
Зубы он вырывал не только у мертвых, а и у живых, но все же он предпочитал мертвых, у которых можно было рвать их без особых хлопот. И, когда в партии арестованных он видел людей с золотыми зубами, он ловил себя на том, что ему хотелось, чтобы скорей кончалась вся эта процедура допросов и чтобы этих людей скорей можно было умертвить.
Их было так много, умерщвленных, истерзанных, ограбленных, мужчин, женщин, детей, стоящих за этими денежками, зубами и безделушками, что, когда он смотрел на все это, к чувству сладостного возбуждения и расположения к самому себе всегда примешивалось и некоторое беспокойство. Оно исходило, однако, не от него самого, Петера Фенбонга, а от некоего воображаемого, очень прилично одетого господина, вполне джентльмена, с перстнем на полном мизинце, в мягкой дорогой светлой шляпе, с лицом гладко выбритым, корректным и преисполненным осуждения по отношению к Петеру Фенбонгу.
ЮКОС по сравнению с сегодняшними деятелями просто октябрята по сравнению с членами КПСС)) Проще смотреть на то что было чем на то что есть) Сейчас воровство это госполитика.
При КПСС тоже всё это было, просто не так, как сейчас сор выносили, а нынешние откуда по вашему, никто там не был партийным или парторгом, комсомольцем?
…- Господин Ротшильд! Не делайте этого! Умоляю вас! Вы же самый богатый человек на земле! Почему?!
Один из тайных властителей планеты досадливо поморщился — ему до смерти надоел этот визгливый ублюдок, личный психотерапевт. Как он не может понять, мерзкий гой, что у него самая страшная болезнь, какую только может подхватить НАСТОЯЩИЙ человек — СОВЕСТЬ! И она то никакими словами и лекарствами не лечиться… Когда он проснулся сегодня утром в уютной спальне особняка, внезапно ему стало холодно. Нет, в доме было тепло. Батареи дышали теплом, разгоняя мерзкую парижскую зиму… Замёрз он от другого. Неожиданно роскошную комнату наполнили мертвецы. Они рвались внутрь, заполняя помещение, давились в очереди, отталкивали друг друга, чтобы подойти и плюнуть ему в лицо. Десятки, сотни, тысячи, миллионы тех, кто был убит на полях сражений, умер от голода, был торжественно или тайно казнён для того, чтобы в его подвалах стало больше золота, чтобы на счетах его банков прибавился лишний нолик… И они шли и шли. Бесконечной чередой. Барон уже устал стирать их невидимую слюну, он задыхался. И никто, никто в особняке не видел этих мертвецов… Только что умерших, и почти сгнивших. Целых, и состоящих из множества расчленённых частей… Они шли и плевали, шли, и плевали, плевали, плевали… С трудом он оделся и выбежал на улицу. Но мертвецы не отставали. Наоборот, их стало ещё больше. Мёртвые тянули к нему свои костлявые руки, с которых клочьями осыпалось гнилое мясо, пытались порвать на нём одежду, но теряли фаланги. В ужасе барон побежал. Задыхаясь, пытаясь спрятаться… Бесполезно. Нельзя живому исчезнуть от всевидящего глаза мёртвых… Эйфелева Башня! Сакральное строение, символ Парижа! Взвыли моторы, унося лифт на недосягаемую для мертвецов высоту, как ему показалось вначале. И точно, на мгновение они отстали, а потом стали выстраивать гигантскую пирамиду, становясь друг другу на плечи. И даже сквозь завывания своего психотерапевта Ротшильд слышал, как трещат от неимоверной тяжести кости его жертв, оказавшихся внизу, но они лезли на спины друг друга. Использовали собственные рёбра в качестве ступенек, лишь бы дотянуться и плюнуть ему в лицо ещё и ещё раз… А этот, особенно страшный… Тот младенец, которого сожгли в собственном доме вместе с матерью во время войны, он ещё не может говорить, но уже готов ПЛЕВКОМ выразить своё желание… Не выдержав, барон отшатнулся и камнем полетел к земле на глазах у сотен парижан и гостей города…
Давно наблюдаю за вами( вы очень диковинная тварь ) думаю что вы не просто дурак а дурак фееричный ) что то типа троля у которого не получилось тролить и он поэтому решил завалитиь говноцитатами размером с эверест ,все страницы сайта .Своих мыслей у вас нет а чужие использовать не получается
Комментарии
Пусть эта книга будет твоим верным товарищем.
Герои ее — твои сверстники. Если бы они жили сейчас, они были бы твоими друзьями.
Береги эту книгу, ее написал хороший человек — для тебя.И все равно, как ты получил ее: в подарок от школы или от родителей, или сам заработал деньги и купил на свою первую получку, — пусть она будет всегда с тобой. Она поможет тебе вырасти настоящим гражданином нашей великой Родины.
Как ни привык он с начала войны жить так, как он жил, как ни притерпелся к собственному дурному запаху, все-таки он испытывал невыразимое наслаждение, когда наконец-то смог снять все с себя и побыть некоторое время голым, без этой тяжести на теле. Он был полным от природы, а с годами стал просто грузнеть и сильно потел под своим черным мундиром. Белье, не сменявшееся несколько месяцев, стало склизким и вонючим от пропитавшего его и прокисшего пота и изжелта-черным от линявшего с изнанки мундира.
Петер Фенбонг снял белье и остался совсем голым, с телом, давно не мытым, но белым от природы, поросшим по груди и по ногам и даже немного по спине светлым курчавым волосом. И, когда он снял белье, обнаружилось, что он носит на теле своеобразные вериги. Это были даже не вериги, это походило скорее на длинную ленту для патронов, какую носили в старину китайские солдаты. Это была разделенная на маленькие карманчики, каждый из которых был застегнут на пуговичку, длинная лента из прорезиненной материи, обвивавшая тело Петера Фенбонга крест-накрест через оба плеча и охватывавшая его повыше пояса. Сбоку она была стянута замызганными белыми тесемками, завязанными бантиком. Большая часть этих маленьких, размером в обойму, карманчиков была туго набита, а меньшая часть была еще пуста. он бережно отстегнул пуговицу внутреннего кармана мундира и вынул маленький, похожий на кисет кожаный мешочек, из которого он высылал на стол штук тридцать золотых зубов. Он хотел было распределить их в два-три еще не заполненных карманчика ленты. Но раз уж ему повезло остаться одному, он не удержался, чтобы не полюбоваться содержимым других наполненных карманчиков, — он так давно не видел всего этого. И он, аккуратно расстегивая пуговичку за пуговичкой, стал раскладывать по столу содержимое карманчиков отдельными кучками и стопками и вскоре обложил ими весь стол. Да, было на что посмотреть!
Здесь была валюта многих стран света — американские доллары и английские шиллинги, франки французские и бельгийские, кроны австрийские, чешские, норвежские, румынские леи, итальянские лиры. Они были подобраны по странам, золотые монеты к золотым, серебряные к серебряным, бумажки к бумажкам, среди которых была даже аккуратная стопка советских "синеньких", то есть сотенных, от которых он, правда, не ожидал никакой материальной выгоды, но которые все же оставил у себя, потому что жадность его уже переросла в маниакальную страсть коллекционирования. Здесь были кучки мелких золотых предметов — колец, перстней, булавок, брошек — с драгоценными камнями и без них и отдельно кучки драгоценных камней и золотых зубов.
Несмотря на обилие этих мелких предметов и денег, он мог бы, разбирая каждую денежку и каждую безделушку, рассказать, где, когда, при каких условиях и у кого он ее отобрал или с кого снял и у кого были вырваны зубы, потому что с того самого момента, как он пришел к выводу, что он должен делать это, чтобы не остаться в дураках, он лишь этим и жил, — все остальное было уже только видимостью жизни.
Зубы он вырывал не только у мертвых, а и у живых, но все же он предпочитал мертвых, у которых можно было рвать их без особых хлопот. И, когда в партии арестованных он видел людей с золотыми зубами, он ловил себя на том, что ему хотелось, чтобы скорей кончалась вся эта процедура допросов и чтобы этих людей скорей можно было умертвить.
Их было так много, умерщвленных, истерзанных, ограбленных, мужчин, женщин, детей, стоящих за этими денежками, зубами и безделушками, что, когда он смотрел на все это, к чувству сладостного возбуждения и расположения к самому себе всегда примешивалось и некоторое беспокойство. Оно исходило, однако, не от него самого, Петера Фенбонга, а от некоего воображаемого, очень прилично одетого господина, вполне джентльмена, с перстнем на полном мизинце, в мягкой дорогой светлой шляпе, с лицом гладко выбритым, корректным и преисполненным осуждения по отношению к Петеру Фенбонгу.
Один из тайных властителей планеты досадливо поморщился — ему до смерти надоел этот визгливый ублюдок, личный психотерапевт. Как он не может понять, мерзкий гой, что у него самая страшная болезнь, какую только может подхватить НАСТОЯЩИЙ человек — СОВЕСТЬ! И она то никакими словами и лекарствами не лечиться… Когда он проснулся сегодня утром в уютной спальне особняка, внезапно ему стало холодно. Нет, в доме было тепло. Батареи дышали теплом, разгоняя мерзкую парижскую зиму… Замёрз он от другого. Неожиданно роскошную комнату наполнили мертвецы. Они рвались внутрь, заполняя помещение, давились в очереди, отталкивали друг друга, чтобы подойти и плюнуть ему в лицо. Десятки, сотни, тысячи, миллионы тех, кто был убит на полях сражений, умер от голода, был торжественно или тайно казнён для того, чтобы в его подвалах стало больше золота, чтобы на счетах его банков прибавился лишний нолик… И они шли и шли. Бесконечной чередой. Барон уже устал стирать их невидимую слюну, он задыхался. И никто, никто в особняке не видел этих мертвецов… Только что умерших, и почти сгнивших. Целых, и состоящих из множества расчленённых частей… Они шли и плевали, шли, и плевали, плевали, плевали… С трудом он оделся и выбежал на улицу. Но мертвецы не отставали. Наоборот, их стало ещё больше. Мёртвые тянули к нему свои костлявые руки, с которых клочьями осыпалось гнилое мясо, пытались порвать на нём одежду, но теряли фаланги. В ужасе барон побежал. Задыхаясь, пытаясь спрятаться… Бесполезно. Нельзя живому исчезнуть от всевидящего глаза мёртвых… Эйфелева Башня! Сакральное строение, символ Парижа! Взвыли моторы, унося лифт на недосягаемую для мертвецов высоту, как ему показалось вначале. И точно, на мгновение они отстали, а потом стали выстраивать гигантскую пирамиду, становясь друг другу на плечи. И даже сквозь завывания своего психотерапевта Ротшильд слышал, как трещат от неимоверной тяжести кости его жертв, оказавшихся внизу, но они лезли на спины друг друга. Использовали собственные рёбра в качестве ступенек, лишь бы дотянуться и плюнуть ему в лицо ещё и ещё раз… А этот, особенно страшный… Тот младенец, которого сожгли в собственном доме вместе с матерью во время войны, он ещё не может говорить, но уже готов ПЛЕВКОМ выразить своё желание… Не выдержав, барон отшатнулся и камнем полетел к земле на глазах у сотен парижан и гостей города…
Давно наблюдаю за вами( вы очень диковинная тварь ) думаю что вы не просто дурак а дурак фееричный ) что то типа троля у которого не получилось тролить и он поэтому решил завалитиь говноцитатами размером с эверест ,все страницы сайта .Своих мыслей у вас нет а чужие использовать не получается