"Аленький Цветочек" — поучительная история о подсевшей на наркотики купеческой дочке. Несчастный ребенок, которому от отца нужен исключительно "Аленький Цветочек", то есть мак, из которого смышленая девочка варит опий. Чудовище, которое уволокло девчонку на волшебный остров — не что иное как системная наркомания ( обратите внимание, всякие чудеса и невидимые слуги — ни что иное как наркотический бред и галлюцинации) — и даже тот факт, что домой ее "отпускали" строго по часам, говорит о необходимости вовремя принимать очередную дозу, без которой в жестокой ломке разрушается эйфорический волшебный остров, а на поверхность всплывает истинная суть наркотической зависимости...
И только "уронив слезинку" на чудище, то есть осмыслив психологические причины зависимости, посредством целительной гештальт-терапии, несчастный подросток смог побороть смертельную тягу.
а как вам Белоснежнка вампирша??? Я не знаю, чем она была. Никто из нас не знает. Родившись, она убила свою мать, но и это недостаточное объяснение.
Меня называют мудрой, но я далеко не мудра, хотя и провидела случившееся обрывками, улавливала застывшие картины, притаившиеся в стоячей воде или в холодном стекле моего зеркала. Будь я мудра, то не попыталась бы изменить увиденное. Будь я мудра, то убила бы себя еще до того, как повстречала ее, еще до того, как на мне задержался его взгляд.
Мудрая женщина, колдунья — так меня называли, и всю мою жизнь я видела его лицо во снах и отражении в воде: шестнадцать лет мечтаний о нем до того дня, когда однажды утром он придержал своего коня у моста и спросил, как меня зовут. Он поднял меня на высокое седло, и мы поехали в мой маленький домик, я зарывалась лицом в мягкое золото его волос. Он спросил лучшего, что у меня есть: это ведь право короля.
Его борода отливала красной бронзой на утреннем солнце, я узнала его — не короля, ведь тогда я ничего не ведала о королях, нет, я узнала моего возлюбленного из снов. Он взял у меня все, что хотел, ведь таково право королей, но на следующий день вернулся ко мне, и на следующую ночь тоже: его борода была такой рыжей, волосы такими золотыми, глаза — синевы летнего неба, кожа загорелая до спелости пшеницы.
Когда он привел меня во дворец, его дочь была еще дитя, всего пяти весен. В комнате принцессы наверху башни висел потрет ее покойной матери, высокой женщины с волосами цвета темного дерева и орехово-карими глазами. Она была иной крови, чем ее бледная дочь.
Девочка отказывалась есть вместе с нами.
Не знаю, где и чем она питалась.
У меня были свои покои, а у моего супруга-короля — свои. Когда он желал меня, то посылал за мной, и я шла к нему и удовлетворяла его, и получала от него удовлетворение.
Однажды ночью через несколько месяцев после моего приезда ко мне пришла она. Ей было шесть. Я вышивала при свете лампы, щурясь от дыма и неверного мерцания пламени. А когда подняла глаза, увидела ее.
— Принцесса?
Она молчала. Глаза у нее были черные, как два уголька, волосы — еще чернее, а губы — краснее крови. Она поглядела на меня и улыбнулась. Даже тогда, в свете лампы, ее зубы показались мне острыми.
— Что ты делаешь в этой части дворца?
— Я есть хочу, — сказала она, как сказал бы любой ребенок.
Была зима, когда свежая еда — все равно, что мечты о тепле и солнечном свете, но с балки в моем покое свисала связка яблок, высушенных и с вынутыми косточками. Сняв одно, я протянула ей.
— Вот, возьми.
Осень — пора высушивания и заготовок, время сбора яблок и вытапливания гусиного жира. Тогда же близился праздник середины зимы, когда мы натираем гусиным жиром целую свинью и начиняем ее осенними яблоками, потом мы жарим ее в очаге или на костре и готовим пироги и клецки на шкварках.
Взяв у меня сушеное яблоко, она стала кусать его острыми желтыми зубами.
— Вкусно?
Она кивнула. Я всегда боялась маленькой принцессы, но в то мгновение сердце у меня растаяло, и кончиками пальцев я ласково коснулась ее щеки. Она посмотрела на меня и улыбнулась — она так редко улыбалась, — а потом вонзила зубы в основание моего большого пальца, в холмик Венеры, так что выступила кровь.
От боли и удивления я закричала, но она поглядела на меня, и крик замер у меня в горле.
А маленькая принцесса прильнула губами к моей руке и стала лизать, сосать и пить. Напившись, она ушла из моего покоя. У меня на глазах ранка начала затягиваться, рубцеваться, исцеляться. На следующий день остался только старый шрам, будто я порезалась карманным ножиком в детстве.
Она заморозила меня, завладела мной, подчинила себе. Это напугало меня больше, чем то, что она напиталась моей кровью. После той ночи я с наступлением сумерек стала запирать свою дверь, закладывать в скобы оструганный ствол молодого дубка и приказала кузнецу выковать железные решетки, которые он поставил мне на окна.
Мой супруг, моя любовь, мой король посылал за мной все реже и реже, а когда я приходила к нему, он был точно одурманен, беспокоен, растерян. Он больше не мог удовлетворить женщину, как пристало мужчине, и не позволял мне ублажить его ртом: в тот единственный раз, когда я попыталась, он дернулся и заплакал. Я отняла губы и крепко его обняла, и укачивала, пока рыдания не стихли, и он не уснул как дитя.
Пока он спал, я провела пальцами по его коже, — вся она была ребристой от множества старых шрамов. Но по первым дням нашей любви я помнила только один — в боку, где в юности его ранил вепрь.
Вскоре от него осталась лишь тень человека, которого я повстречала и полюбила у моста. Его кости синим и белым проступили из-под кожи. Я была с ним до конца: руки у него были холодны, как камень, глаза стали молочно-голубыми, его волосы и борода поблекли, потеряли блеск и обвисли. Он умер, не исповедавшись. Все его тело с ног до головы было в горбиках и рытвинах от застарелых крохотных шрамов.
Он почти ничего не весил. Земля промерзла, и мы не смогли вырыть ему могилу, а потому сложили курган из камн
Не осилил все комменты, да инет притормаживает, может кто уже такую мысль кинуть, не знаю.
Мальчик из Западной Европы, по имени Нильс, страдал психическими отклонениями от неумеренного употребления особых грибов. Ему виделись маленькие человечки, менялся им же написанный текст.
Мальчик плохо учился, не прочь был заняться живодерством и покалечив любимого гуся родителей,
свинтил из дома, боясь, что отец высечет его. Прихватив с собой гуся, и надеясь его продать, пустился бродяжничать. Поскольку и в окрестных деревнях его знали как законченного психа, гуся он не продал
и вернулся таки к родителям (и грибам). А потом, не придумав ничего лучше, стал рассказывать о своих
галлюцинациях. Вот эти рассказы и подслушала одна тётушка, внеся редакторскую правку.
Про Красную ШАпочку автор напишет так: "Ночь в лесу... Низкое грозовое небо, затянутое тучами. То и дело все вокруг озаряют мертвенным светом сполохи молний. Дико завывает ветер, качая деревья и срывая с них листву. Где-то подкустом сидит волк и трусливо поджав хвост поскуливает от страха... Чу! Вдруг раздаются шаги и идёт некто что-то весело насвистывая из Раммштайна... Волк собирает остатки воли в кулак и выглядывает из-за куста. По тропинке идёт барышня в белом передничке и красной шапочке. "К-к-к-красная шапочка! Н-неужели тебе не страшно в лесу, одной, ночью... Мало ли что может с тобой в такое время и в таком месте произойти"?
"А что, — бодро отвечает Красная Шапочка, — дорогу знаю, секс люблю...!"
Комментарии
))
определенно трава была...
И только "уронив слезинку" на чудище, то есть осмыслив психологические причины зависимости, посредством целительной гештальт-терапии, несчастный подросток смог побороть смертельную тягу.
"палец в рот (ей) не клади — откусит "
"по усам текло — в рот не попало"
"из тех же ворот, что и весь народ"
Приходит мужик к психологу.
— Доктор вокруг меня одни пи...ры!
— Почему же Вы так думаете? Хорошо, давайте проведем тест. Я покажу Вам картинки и Вы опишите что видите.
Психолог показывает картину "Три богатыря"
— Что Вы видите?
— Как что? Три пи...ра!
— Это почему?
— А где вы видели трех мужиков посреди поля без баб?
— Ну допустим, а что Вы видите на этой картинке? (доктор показывает изображение летящей косяком стаи гусей)
— И эти пи...ры! Летят, друг другу на зад смотрят!
— Ну, допустим ...
Доктор показывает картину "Охотники на привале"
— Ну вот, опять то же самое! А знаете, доктор, я понял — Вы тоже пи...ор!
— Это почему же???
— А откуда у вас такие картинки???
Меня называют мудрой, но я далеко не мудра, хотя и провидела случившееся обрывками, улавливала застывшие картины, притаившиеся в стоячей воде или в холодном стекле моего зеркала. Будь я мудра, то не попыталась бы изменить увиденное. Будь я мудра, то убила бы себя еще до того, как повстречала ее, еще до того, как на мне задержался его взгляд.
Мудрая женщина, колдунья — так меня называли, и всю мою жизнь я видела его лицо во снах и отражении в воде: шестнадцать лет мечтаний о нем до того дня, когда однажды утром он придержал своего коня у моста и спросил, как меня зовут. Он поднял меня на высокое седло, и мы поехали в мой маленький домик, я зарывалась лицом в мягкое золото его волос. Он спросил лучшего, что у меня есть: это ведь право короля.
Его борода отливала красной бронзой на утреннем солнце, я узнала его — не короля, ведь тогда я ничего не ведала о королях, нет, я узнала моего возлюбленного из снов. Он взял у меня все, что хотел, ведь таково право королей, но на следующий день вернулся ко мне, и на следующую ночь тоже: его борода была такой рыжей, волосы такими золотыми, глаза — синевы летнего неба, кожа загорелая до спелости пшеницы.
Когда он привел меня во дворец, его дочь была еще дитя, всего пяти весен. В комнате принцессы наверху башни висел потрет ее покойной матери, высокой женщины с волосами цвета темного дерева и орехово-карими глазами. Она была иной крови, чем ее бледная дочь.
Девочка отказывалась есть вместе с нами.
Не знаю, где и чем она питалась.
У меня были свои покои, а у моего супруга-короля — свои. Когда он желал меня, то посылал за мной, и я шла к нему и удовлетворяла его, и получала от него удовлетворение.
Однажды ночью через несколько месяцев после моего приезда ко мне пришла она. Ей было шесть. Я вышивала при свете лампы, щурясь от дыма и неверного мерцания пламени. А когда подняла глаза, увидела ее.
— Принцесса?
Она молчала. Глаза у нее были черные, как два уголька, волосы — еще чернее, а губы — краснее крови. Она поглядела на меня и улыбнулась. Даже тогда, в свете лампы, ее зубы показались мне острыми.
— Что ты делаешь в этой части дворца?
— Я есть хочу, — сказала она, как сказал бы любой ребенок.
Была зима, когда свежая еда — все равно, что мечты о тепле и солнечном свете, но с балки в моем покое свисала связка яблок, высушенных и с вынутыми косточками. Сняв одно, я протянула ей.
— Вот, возьми.
Осень — пора высушивания и заготовок, время сбора яблок и вытапливания гусиного жира. Тогда же близился праздник середины зимы, когда мы натираем гусиным жиром целую свинью и начиняем ее осенними яблоками, потом мы жарим ее в очаге или на костре и готовим пироги и клецки на шкварках.
Взяв у меня сушеное яблоко, она стала кусать его острыми желтыми зубами.
— Вкусно?
Она кивнула. Я всегда боялась маленькой принцессы, но в то мгновение сердце у меня растаяло, и кончиками пальцев я ласково коснулась ее щеки. Она посмотрела на меня и улыбнулась — она так редко улыбалась, — а потом вонзила зубы в основание моего большого пальца, в холмик Венеры, так что выступила кровь.
От боли и удивления я закричала, но она поглядела на меня, и крик замер у меня в горле.
А маленькая принцесса прильнула губами к моей руке и стала лизать, сосать и пить. Напившись, она ушла из моего покоя. У меня на глазах ранка начала затягиваться, рубцеваться, исцеляться. На следующий день остался только старый шрам, будто я порезалась карманным ножиком в детстве.
Она заморозила меня, завладела мной, подчинила себе. Это напугало меня больше, чем то, что она напиталась моей кровью. После той ночи я с наступлением сумерек стала запирать свою дверь, закладывать в скобы оструганный ствол молодого дубка и приказала кузнецу выковать железные решетки, которые он поставил мне на окна.
Мой супруг, моя любовь, мой король посылал за мной все реже и реже, а когда я приходила к нему, он был точно одурманен, беспокоен, растерян. Он больше не мог удовлетворить женщину, как пристало мужчине, и не позволял мне ублажить его ртом: в тот единственный раз, когда я попыталась, он дернулся и заплакал. Я отняла губы и крепко его обняла, и укачивала, пока рыдания не стихли, и он не уснул как дитя.
Пока он спал, я провела пальцами по его коже, — вся она была ребристой от множества старых шрамов. Но по первым дням нашей любви я помнила только один — в боку, где в юности его ранил вепрь.
Вскоре от него осталась лишь тень человека, которого я повстречала и полюбила у моста. Его кости синим и белым проступили из-под кожи. Я была с ним до конца: руки у него были холодны, как камень, глаза стали молочно-голубыми, его волосы и борода поблекли, потеряли блеск и обвисли. Он умер, не исповедавшись. Все его тело с ног до головы было в горбиках и рытвинах от застарелых крохотных шрамов.
Он почти ничего не весил. Земля промерзла, и мы не смогли вырыть ему могилу, а потому сложили курган из камн
Мальчик из Западной Европы, по имени Нильс, страдал психическими отклонениями от неумеренного употребления особых грибов. Ему виделись маленькие человечки, менялся им же написанный текст.
Мальчик плохо учился, не прочь был заняться живодерством и покалечив любимого гуся родителей,
свинтил из дома, боясь, что отец высечет его. Прихватив с собой гуся, и надеясь его продать, пустился бродяжничать. Поскольку и в окрестных деревнях его знали как законченного психа, гуся он не продал
и вернулся таки к родителям (и грибам). А потом, не придумав ничего лучше, стал рассказывать о своих
галлюцинациях. Вот эти рассказы и подслушала одна тётушка, внеся редакторскую правку.
"А что, — бодро отвечает Красная Шапочка, — дорогу знаю, секс люблю...!"
Нехитрый скарб обняв в охапку,
Качаясь безо всяких тайн,
Однажды, шла по лесу Шапка,
Под нос мурлыкала " Рамштайм "
Приняв для храбрости немного
( она в напитках знала толк ),
Брела себе,своей дорогой...
...А тут ,навстречу,Серый Волк :
— Ты ж ,Шапка,можешь потеряться,
Иль я ,вот,пьяный подвалю !
— А что мне,собственно бояться ???
Дорогу знаю,секс люблю !!!!