«Быть застреленным копами тут проще, чем в России» Рассуждения россиянина, живущего в США

И мы, двенадцать, во главе с Макмерфи, ехали к океану.
Макмерфи, наверно, лучше всех понимал, что кураж у нас напускной – ему до сих пор не удалось никого рассмешить. Может быть, он не понимал, почему мы еще не хотим смеяться, но понимал, что по-настоящему сильным до тех пор не будешь, пока не научишься видеть во всем смешную сторону. И между прочим, он так старался показать нам смешную сторону вещей, что я даже засомневался: а видит ли он вообще другую сторону, может ли понять, что это такое – обугленный смех у тебя в сердцевине? Может быть, и остальные не могли этого понять, а только чувствовали давление разных лучей и частот, которые бьют тебя со всех сторон, гнут и толкают то туда, то сюда, чувствовали работу комбината – я же ее видел.
Перемену в человеке замечаешь после разлуки, а если видишься с ним все время, изо дня в день, не заметишь, потому что меняется он постепенно. По всему побережью я замечал признаки того, чего добился комбинат, пока меня тут не было, – такие, например, вещи: на станции остановился поезд и отложил цепочку взрослых мужчин в зеркально одинаковых костюмах и штампованных шляпах, отложил, как выводок насекомых, полуживых созданий, которые высыпались – фт-фт-фт – из последнего вагона, а потом загудел своим электрическим гудком и двинулся дальше по испорченной земле, чтобы отложить где-то еще один выводок.
Или, к примеру, в пригороде на холмах пять тысяч одинаковых домов, отшлепанных машиной, – прямо с фабрики, такие свеженькие, что еще сцеплены, как сосиски, и объявление: южный уют – ветеранам без первого взноса, а ниже домов, за проволочной изгородью спортивная площадка и другая вывеска: мужская школа св. Луки – там пять тысяч ребят в зеленых вельветовых брюках, белых рубашках и зеленых пуловерах играют в «хлыст» на гектаре гравия. Цепочка ребят извивалась и гнулась на бегу, как змея стегала хвостом, и при каждом взмахе последний маленький мальчик отлетал к изгороди, словно клубок шерсти. При каждом взмахе. И всегда один и тот же маленький мальчик, снова и снова.
Все эти пять тысяч ребят жили в пяти тысячах домов, где хозяевами были мужчины, сошедшие с поезда. Дома были такие одинаковые, что ребята то и дело попадали по ошибке не в свой дом и не в свою семью. Никто ничего не замечал. Они ужинали и ложились спать. Узнавали только маленького мальчика, который бегал последним. Он всегда приходил такой исцарапанный и побитый, что в нем сразу узнавали чужого. Он тоже был зажат, не мог рассмеяться. Трудно рассмеяться, когда чувствуешь давление лучей, исходящих от каждой новой машины на улице, от каждого нового дома на твоем пути.

в ЛЮБОМ государстве свободы ограничены конституцией. О каких свободах речь?? сказать, что президент дурак? Так это не свобода, это точка зрения. И потом, почему на ннм последнее время такое количество подобных опусов? Отвлечь внимание от собственных "свобод"? Если вы хотите что то попытаться понять о других, так пытайетс понять. Зачем чужое все время на себя примерять? Что за дебильная привычка такая?!

Дерьмо кому? Тебя головой не роняли в детстве? С каких это про в США демократия? Ее там никогда не было и не предвидится. Политическое устройство в США это республика, а не демократия. Иди в школу и учись прилежно.
В Исландии, например, демократия. В Финляндии тоже. А в США — республика.

Не, ну ты то, в отличии от пиндосов, сейчас культурно выглядишь.
Чо разошелся то?

Патриоты аплодируют стоя? Бурные аплодисменты переходящие в овации?