Если говорить о СВОБОДЕ — то в Штатах конешно с этим делом давно как у всех. КОМБИНАТ работает на всю катушку. Пафос Уитмена вылился в пристойное мелкобуржуазное существование. Мисс Гнусен таки отрезала "фаберже" Макмёрфи.
И мы, двенадцать, во главе с Макмерфи, ехали к океану.
Макмерфи, наверно, лучше всех понимал, что кураж у нас напускной – ему до сих пор не удалось никого рассмешить. Может быть, он не понимал, почему мы еще не хотим смеяться, но понимал, что по-настоящему сильным до тех пор не будешь, пока не научишься видеть во всем смешную сторону. И между прочим, он так старался показать нам смешную сторону вещей, что я даже засомневался: а видит ли он вообще другую сторону, может ли понять, что это такое – обугленный смех у тебя в сердцевине? Может быть, и остальные не могли этого понять, а только чувствовали давление разных лучей и частот, которые бьют тебя со всех сторон, гнут и толкают то туда, то сюда, чувствовали работу комбината – я же ее видел.
Перемену в человеке замечаешь после разлуки, а если видишься с ним все время, изо дня в день, не заметишь, потому что меняется он постепенно. По всему побережью я замечал признаки того, чего добился комбинат, пока меня тут не было, – такие, например, вещи: на станции остановился поезд и отложил цепочку взрослых мужчин в зеркально одинаковых костюмах и штампованных шляпах, отложил, как выводок насекомых, полуживых созданий, которые высыпались – фт-фт-фт – из последнего вагона, а потом загудел своим электрическим гудком и двинулся дальше по испорченной земле, чтобы отложить где-то еще один выводок.
Или, к примеру, в пригороде на холмах пять тысяч одинаковых домов, отшлепанных машиной, – прямо с фабрики, такие свеженькие, что еще сцеплены, как сосиски, и объявление: южный уют – ветеранам без первого взноса, а ниже домов, за проволочной изгородью спортивная площадка и другая вывеска: мужская школа св. Луки – там пять тысяч ребят в зеленых вельветовых брюках, белых рубашках и зеленых пуловерах играют в «хлыст» на гектаре гравия. Цепочка ребят извивалась и гнулась на бегу, как змея стегала хвостом, и при каждом взмахе последний маленький мальчик отлетал к изгороди, словно клубок шерсти. При каждом взмахе. И всегда один и тот же маленький мальчик, снова и снова.
Все эти пять тысяч ребят жили в пяти тысячах домов, где хозяевами были мужчины, сошедшие с поезда. Дома были такие одинаковые, что ребята то и дело попадали по ошибке не в свой дом и не в свою семью. Никто ничего не замечал. Они ужинали и ложились спать. Узнавали только маленького мальчика, который бегал последним. Он всегда приходил такой исцарапанный и побитый, что в нем сразу узнавали чужого. Он тоже был зажат, не мог рассмеяться. Трудно рассмеяться, когда чувствуешь давление лучей, исходящих от каждой новой машины на улице, от каждого нового дома на твоем пути.
в ЛЮБОМ государстве свободы ограничены конституцией. О каких свободах речь?? сказать, что президент дурак? Так это не свобода, это точка зрения. И потом, почему на ннм последнее время такое количество подобных опусов? Отвлечь внимание от собственных "свобод"? Если вы хотите что то попытаться понять о других, так пытайетс понять. Зачем чужое все время на себя примерять? Что за дебильная привычка такая?!
Крысы придумали мир для крыс и для них он совсем неплох.
Живи себе по крысиным законам и будешь жить как Бог.
Крысы не любят других миров, хотя их манит высь!
Поскольку в своей норе они Боги, в других мирах их держат за крыс(Монгол. Не Шуудан)
Кто бы ты ни был, к тебе я взываю!
Дочь страны моей, ждала ли ты своего поэта?
Поэта, чьи уста отверзнуты, а перст указует
На мужчин и женщин этих Штатов,
Поэта, чьи возвышенные слова обращены к Демократии.
К земле, крепко спаянной и плодоносной! К земле угля и железа! К земле золота! К земле хлопка, сахара и риса!
К земле пшеницы и мяса! К земле шерсти и конопли! К земле яблок и винограда!
К земле мирных долин и необозримых пастбищ! К земле бескрайних плоскогорий, на которых так легко дышится!
К земле стад, садов и простых глинобитных хижин!
К земле, над которой дуют северо-западные колумбийские и юго-западные колорадские ветры!
К земле восточного Чесапика! К стране Делавэра!
К земле Онтарио, Эри, Гурона и Мичигана!
К земле первых Тринадцати Штатов! К земле Массачусетса!
К земле Вермонта и Коннектикута! К земле океанских побережий!
К земле горных хребтов и вершин!
К земле моряков и матросов! К земле рыбаков!
К земле сроднившихся краев! Нерасторжимых! Страстных!
Вставших плечом к плечу, как старшие и младшие братья!
К земле великих женщин! И женственности! К земле сестер многоопытных и сестер невинных!
К земле большого дыханья, арктических льдов и мексиканских бризов!
К земле Пенсильвании! Виргинии и двух Каролин!
О земля моя, горячо любимая мной! О бесстрашные народности, населяющие тебя! Я люблю вас всех любовью совершенной!
Бесчисленные события бесконечных столетий медленно копили матерьял для строительства —
Америка породила строителей и собственный способ работы;
Бессмертные поэты Европы и Азии сделали свое дело и канули в прошлое —
Нам суждено увенчать их труд.
Пытливо присматриваясь к Старому Свету, Америка — громадная, надежная, многогранная —
Спокойно берет уроки у прошлого, ибо не отвергает прежних свершений,
Бестрепетно препарирует наследие предков, ибо ничто не исчезает из жизни,
И решительно строит свой новый мир, искусно используя древние матерьялы,—
Мир, призванный заменить старый, который, однако, еще не умер
И был таким же законченно совершенным
Для своей эры,
Как наш, грядущий.
Каждая эра выдвигает одну
Землю и нацию
Обетом будущего.
О поэма поэм — Соединенные Штаты,
Неуемно вспененная нация наций,
Где деяния человека всесильны и всеохватны, словно деяния дней и ночей,
Где в массе великих всеобщих дел бессильно меркнут мелкие частности,
Где дружелюбие, простота, воинственность и даже грубость любезны душе,
Где разнообразие, разноликость, равенство и толпы бородачей любезны душе!
Арена надоела штоле? будь к ним мякше,
Личины моих собратьев, неужели нестройный ваш мрачный парад введет меня в заблужденье?
Нет, это у вас не выйдет.
Я вижу перед собой полноводный многоликий поток,
Я вижу то, что за вашим убожеством скрыто.
Суетитесь, вертитесь, как вам угодно, тычьтесь носами, смятенные, словно рыбы, крысы,
С вас снимут запрет молчанья, снимут.
Я видел лицо — грязней и слюнявее не найти,— лицо идиота, в одном, сумасшедшем доме,
Но я утешался, зная, чего не знали ни палачи, ни жертва,
Ибо я знал о силах, что выпотрошили и сломили бедного моего собрата.
Я знал, что нужно ждать, пока весь мусор не будет выметен из запущенного жилища;
Я загляну сюда еще раз через дюжину, две поколений
И встречу хозяина, безукоризненного, чистоплотного, столь же здорового, как я сам.
Дык.Интересно там было. Слухай а ты не замутишь тут свой док матершынников? Я ба прям тока там и ошивался.Банил бы ты любова кто в одном абзаце шесь раз не употребит обсценного слова. Красота!
+7 leonrom 21 июля, 16:35 #
этого долбодятла "s1a2..." нет смысла читать,- просто рефлексивно "минусую"
Вот видишь каг нада опщацца. Шоп на уровне рефлекса работало.
Думаю ещё заняцца его слюноотделением и желудошным соком. Перспективный экземпляр.
Дерьмо кому? Тебя головой не роняли в детстве? С каких это про в США демократия? Ее там никогда не было и не предвидится. Политическое устройство в США это республика, а не демократия. Иди в школу и учись прилежно.
В Исландии, например, демократия. В Финляндии тоже. А в США — республика.
С какого такого перепоя в США работает метод коллективного принятия решений? Тем более, с равным воздействием участников на исход процесса? Малыш, я тебя огорчу, но в США нет даже прямого голосования.
Комментарии
Макмерфи, наверно, лучше всех понимал, что кураж у нас напускной – ему до сих пор не удалось никого рассмешить. Может быть, он не понимал, почему мы еще не хотим смеяться, но понимал, что по-настоящему сильным до тех пор не будешь, пока не научишься видеть во всем смешную сторону. И между прочим, он так старался показать нам смешную сторону вещей, что я даже засомневался: а видит ли он вообще другую сторону, может ли понять, что это такое – обугленный смех у тебя в сердцевине? Может быть, и остальные не могли этого понять, а только чувствовали давление разных лучей и частот, которые бьют тебя со всех сторон, гнут и толкают то туда, то сюда, чувствовали работу комбината – я же ее видел.
Перемену в человеке замечаешь после разлуки, а если видишься с ним все время, изо дня в день, не заметишь, потому что меняется он постепенно. По всему побережью я замечал признаки того, чего добился комбинат, пока меня тут не было, – такие, например, вещи: на станции остановился поезд и отложил цепочку взрослых мужчин в зеркально одинаковых костюмах и штампованных шляпах, отложил, как выводок насекомых, полуживых созданий, которые высыпались – фт-фт-фт – из последнего вагона, а потом загудел своим электрическим гудком и двинулся дальше по испорченной земле, чтобы отложить где-то еще один выводок.
Или, к примеру, в пригороде на холмах пять тысяч одинаковых домов, отшлепанных машиной, – прямо с фабрики, такие свеженькие, что еще сцеплены, как сосиски, и объявление: южный уют – ветеранам без первого взноса, а ниже домов, за проволочной изгородью спортивная площадка и другая вывеска: мужская школа св. Луки – там пять тысяч ребят в зеленых вельветовых брюках, белых рубашках и зеленых пуловерах играют в «хлыст» на гектаре гравия. Цепочка ребят извивалась и гнулась на бегу, как змея стегала хвостом, и при каждом взмахе последний маленький мальчик отлетал к изгороди, словно клубок шерсти. При каждом взмахе. И всегда один и тот же маленький мальчик, снова и снова.
Все эти пять тысяч ребят жили в пяти тысячах домов, где хозяевами были мужчины, сошедшие с поезда. Дома были такие одинаковые, что ребята то и дело попадали по ошибке не в свой дом и не в свою семью. Никто ничего не замечал. Они ужинали и ложились спать. Узнавали только маленького мальчика, который бегал последним. Он всегда приходил такой исцарапанный и побитый, что в нем сразу узнавали чужого. Он тоже был зажат, не мог рассмеяться. Трудно рассмеяться, когда чувствуешь давление лучей, исходящих от каждой новой машины на улице, от каждого нового дома на твоем пути.
Живи себе по крысиным законам и будешь жить как Бог.
Крысы не любят других миров, хотя их манит высь!
Поскольку в своей норе они Боги, в других мирах их держат за крыс(Монгол. Не Шуудан)
Или так, поскандалить решили?
Детонат иногда пивусик накатывает
ВарварЛох только спа-услуги питерским бомжихам оказывает — когда они ему дают! Ж)
Дочь страны моей, ждала ли ты своего поэта?
Поэта, чьи уста отверзнуты, а перст указует
На мужчин и женщин этих Штатов,
Поэта, чьи возвышенные слова обращены к Демократии.
К земле, крепко спаянной и плодоносной! К земле угля и железа! К земле золота! К земле хлопка, сахара и риса!
К земле пшеницы и мяса! К земле шерсти и конопли! К земле яблок и винограда!
К земле мирных долин и необозримых пастбищ! К земле бескрайних плоскогорий, на которых так легко дышится!
К земле стад, садов и простых глинобитных хижин!
К земле, над которой дуют северо-западные колумбийские и юго-западные колорадские ветры!
К земле восточного Чесапика! К стране Делавэра!
К земле Онтарио, Эри, Гурона и Мичигана!
К земле первых Тринадцати Штатов! К земле Массачусетса!
К земле Вермонта и Коннектикута! К земле океанских побережий!
К земле горных хребтов и вершин!
К земле моряков и матросов! К земле рыбаков!
К земле сроднившихся краев! Нерасторжимых! Страстных!
Вставших плечом к плечу, как старшие и младшие братья!
К земле великих женщин! И женственности! К земле сестер многоопытных и сестер невинных!
К земле большого дыханья, арктических льдов и мексиканских бризов!
К земле Пенсильвании! Виргинии и двух Каролин!
О земля моя, горячо любимая мной! О бесстрашные народности, населяющие тебя! Я люблю вас всех любовью совершенной!
Америка породила строителей и собственный способ работы;
Бессмертные поэты Европы и Азии сделали свое дело и канули в прошлое —
Нам суждено увенчать их труд.
Пытливо присматриваясь к Старому Свету, Америка — громадная, надежная, многогранная —
Спокойно берет уроки у прошлого, ибо не отвергает прежних свершений,
Бестрепетно препарирует наследие предков, ибо ничто не исчезает из жизни,
И решительно строит свой новый мир, искусно используя древние матерьялы,—
Мир, призванный заменить старый, который, однако, еще не умер
И был таким же законченно совершенным
Для своей эры,
Как наш, грядущий.
Каждая эра выдвигает одну
Землю и нацию
Обетом будущего.
О поэма поэм — Соединенные Штаты,
Неуемно вспененная нация наций,
Где деяния человека всесильны и всеохватны, словно деяния дней и ночей,
Где в массе великих всеобщих дел бессильно меркнут мелкие частности,
Где дружелюбие, простота, воинственность и даже грубость любезны душе,
Где разнообразие, разноликость, равенство и толпы бородачей любезны душе!
Личины моих собратьев, неужели нестройный ваш мрачный парад введет меня в заблужденье?
Нет, это у вас не выйдет.
Я вижу перед собой полноводный многоликий поток,
Я вижу то, что за вашим убожеством скрыто.
Суетитесь, вертитесь, как вам угодно, тычьтесь носами, смятенные, словно рыбы, крысы,
С вас снимут запрет молчанья, снимут.
Я видел лицо — грязней и слюнявее не найти,— лицо идиота, в одном, сумасшедшем доме,
Но я утешался, зная, чего не знали ни палачи, ни жертва,
Ибо я знал о силах, что выпотрошили и сломили бедного моего собрата.
Я знал, что нужно ждать, пока весь мусор не будет выметен из запущенного жилища;
Я загляну сюда еще раз через дюжину, две поколений
И встречу хозяина, безукоризненного, чистоплотного, столь же здорового, как я сам.
этого долбодятла "s1a2..." нет смысла читать,- просто рефлексивно "минусую"
Вот видишь каг нада опщацца. Шоп на уровне рефлекса работало.
Думаю ещё заняцца его слюноотделением и желудошным соком. Перспективный экземпляр.
В Исландии, например, демократия. В Финляндии тоже. А в США — республика.
Чо разошелся то?