Дней, когда бы мне не гадили в душу, за время работы в московском такси, можно пересчитать по пальцам. Этот — не являлся исключением, однако, продуктом испражнения, в этот раз, явился скорее бальзам, нежели дерьмо.
День был самый обычный. Высадив пассажиров у Казанского вокзала и убедившись, что заменить мне их тут не кем, я поехал на стоянку Ярославского и Ленинградского вокзалов. Это с пассажирами туда ехать далеко и долго, а без них, всего несколько минут. Всех дел, развернуться на площади. А были мастера, которые умудрялись этот путь проделывать за час. С гостями столицы, естественно. И вряд ли бы об этом узнали, если бы не благодарный пассажир, накатавший эмоциональное письмо в управление, с просьбой поощрить отзывчивого водителя, успевшего к ленинградскому поезду. Поезд из Караганды опоздал, и у бедняги оставалось всего полтора часа, чтобы сделать пересадку. Если бы он знал, что перейти через площадь от одного вокзала к другому, всего десять минут.
И вот, стою я на стоянке в ожидании добычи, и добыча не заставила себя долго ждать. Садится ко мне женщина, вида довольно странного. Конечно, понятно, что человек, только что сошедший с поезда, особой свежестью не отличается. С этим у нее, как раз, все было в порядке. Она действительно не отличалась свежестью. Но вот взгляд, отличался какой то ненормальностью и эту ненормальность увеличивали необыкновенно мощные линзы ее очков. И, что еще бросалось в глаза, так это ее телодвижения, какие-то, неестественно резкие. Отнюдь не из праздного любопытства и, тем более, не из желания завести с ней знакомство, я поинтересовался, куда ее везти, а потому, что так предписывает инструкция. И это тот редкий случай, когда с инструкцией трудно не согласится. Ведь это хорошо для всех, когда таксист знает, куда нужно доставить пассажира. Ее реакция на мой, казалось бы, безобидный вопрос, ввергла меня в глубокое уныние своей неадекватностью. Подпрыгнув на сидении, она резко повернулась, сверля меня сквозь линзы, безумием своих глаз и выпалила:
— В Кремль, к Горбачеву!
Потом, не много успокоившись, она отвела от меня свой «взор прекрасный», обратив его в пространство и уже более спокойным голосом, продолжила:
— Всю дорогу, до самой Москвы, сионисты мне лучом жгли голову. Она начала, весьма назойливо, показывать мне-то место, которое пострадало от неведомой, лучевой атаки проклятых сионистов. В глубине души, я поблагодарил братьев сионистов за то, что они ограничились только головой. За то, сразу стало понятно, на какой почве, бабе крышу снесло.
— Меня зовут Нина Андреева, вы, должно быть, слышали, — не унималась бесноватая пассажирка.
— Что за вопрос, — ответил я. — Конечно, наслышан. Только вот не имел чести быть знаком лично. Не обратив никакого внимания на моё дружелюбие и изысканность манер, полоумное создание продолжало свою ахинею:
— Я должна заставить Горбачева избавиться от евреев. Кругом засилье сионистов, русскому человеку ступить негде. — Вот же, подумал я, какая у бабы нерпуха по жизни. Ведь это надо было ей сесть именно в мою машину.
— А скажите, пожалуйста, что лично вам плохого сделали евреи, ну не считая, конечно, того недоразумения с лучом. Может в щи нагадили ненароком? — спросил я, с подчеркнутым еврейским акцентом. Она, как и в первый раз, резко повернулась ко мне. Теперь её, не обремененный интеллектом взгляд, разбавляла еще и подозрительность.
— А вы, случайно, не еврей? — забеспокоилась она.
— Вот именно, что случайно. Вообще-то я, должен был, быть чукчей, так как очень люблю строганину. Но я еврей, и должен есть мацу и фаршированную рыбу. Кстати, тоже очень вкусно, рекомендую попробовать. А то, небось, надоели щи, да каша.
Я почувствовал, что меня несет, но ничего не мог с собой поделать. Ведь сама же нарывалась, бестия. Она явно начала нервничать. Взгляд ее, стал хаотически бегать так, как будто она искала помощи. В конце концов, она остановила его на моей визитке, прикрепленной к крышке бардачка, прямо перед ее носом. Достав из сумочки клочок бумаги и ручку, она принялась записывать номер машины и номер таксопарка.
— Я напишу вашему начальству, чтобы вас уволили, прокомментировала она свои действия. — Не возможно, что бы евреи работали в сфере обслуживания, а тем более в такси. Господи, подумал я, а где же нам еще работать, но вслух спросил:
— А почему в такси- то нельзя?
— Потому, что вы хотите извести русский народ!- Резко ответила она.
— Не извести, а развести…
— Скажите мне ваше имя, отчество и фамилию — явно не желая продолжать дискуссию, допытывалась пассажирка. — Тут мелко написано, я не вижу.
— Киш мир ин тухес! — Вырвалось у меня.
— Как, как? — Удивилась ябеда.
— Видите ли, понесло меня — я еврей, и имя, и отчество, и фамилия у меня еврейские. Зовут меня Киш, папу моего, звали Мирен, а фамилия моя Тухес.
— Все у вас не как у людей, и имена и фамилии. — Злобно прошипела она.
Тем временем, мы уже подъезжали к психиатрической больнице, на Загородном шоссе.
— Это не Кремль! — не без основания забеспокоилась она.
— Горбачев не принимает в Кремле, для этого у него есть приемная резиденция. Мы, почти уже приехали, а к Кремлю нас и на километр не подпустят — как можно убедительнее сказал я.
— Вы уверены? — видимо, все еще сомневаясь, спросила она.
— Абсолютно! — Я уже и сам начал верить, что приближающаяся психушка, это приемная генерального секретаря. Хотя иди, знай?
— Ладно, знаю я, вы, сионисты, так и ждете случая, чтобы напакостить русскому человеку.
Сказать честно, у меня озноб прошел по телу, от такой проницательности. Но виду, конечно же, я не показал, а наоборот, как можно уверение, попытался возразить:
— Но почему, вы все время обобщаете, почему, всех гребёте под одну гребёнку? Ведь, среди нас, есть тоже, приличные люди! Я знаю? Писатели, поэты, музыканты, артисты, в конце концов, кумиры ваши!
Сам не знаю, как, но я продолжал говорить с ней на жмеринском диалекте. И, что странно, она, никак не отреагировала на мои изощрения. Более того, она как-то сникла. Мне, даже, показалось, что она уменьшилась в размерах, и только очки, оставались неизменно большими.
— В этом-то все и дело, — обреченно произнесла она — вы везде лезете, лезете, всюду пролазите, занимаете собой все жизненное пространство. Один пролез, и норовит остальных за собой протащить. Вы везде. Русскому человеку, просто не остается места. Мы коренная нация, и что же, среди нас нет талантливых людей? Я знаю, вы все так считаете, мол, русские пьяницы и лодыри, а мы — золотой запас России. А чуть появится возможность, шмыг и в Израиль, с награбленным российским добром.
Мы уже ехали по аллее, ведущей к центральным воротам, а вдоль нее ровным строем по обеим сторонам стояли ухоженные деревца. Перед высоким забором из красного кирпича простиралась поляна с озерцом, предавая фасаду определенную респектабельность. Остановившись перед высокими металлическими воротами, я вышел из машины, предварительно навешав лапши пассажирке о необходимости оформления въездного пропуска, и направился к вахтеру, мирно опочивавшему в своей будке. Я, в двух словах объяснил ему ситуацию, на что он ехидно улыбнулся и сказал:
— У нас тут, система ниппель, туда дуй, а оттуда хуй, так что, добро пожаловать. Только я бы тебе посоветовал, сначала подойти в приемное отделение и переговорить с дежурным врачом. Объяснишь ему ситуацию, а он подготовит достойную встречу. Главное, чтобы без эксцессов обошлось, сам понимаешь, публика у нас тут непредсказуемая. Дежурного врача искать, долго не пришлось. Среди славянских лиц санитаров, его семитский лик выделялся, как вишня в манной каше. Мы сразу узнали друг друга, и я как есть поведал ему страшную историю своей несчастной пассажирки. Он, в свою очередь, азартно потирая руки, произнес:
— Да! Типично наш пациент. К нам вчера как раз, еще одного Горбачева доставили, теперь их у нас три. У нашей дамы большой выбор будет, давай завози. Возвращаясь к машине, я поймал себя на мысли, что уже начинаю сочувствовать, без пяти минут пациентки этого, прямо сказать, лечебного заведения.
Вернувшись к машине, я обнаружил свою пассажирку в той же позе, что и оставил. Во всяком случае, мне так показалось. Я подкатил к приемному отделению, где ее уже встречали санитары в штатском, то есть без халатов. За это время она не проронила ни слова и была вся, какая-то отрешенная. Автоматически расплатившись со мной по счетчику, она так же молча, вышла из машины и в сопровождении санитаров скрылась за дверями приемного отделения.
